Тринадцать
Шрифт:
Но времени ему не дали. Вместо этого размазали по приборной доске красной «хонды», оплевали и выбросили, как вчерашнюю газету, в которой успели прочесть только колонку анекдотов и астрологический прогноз. Да, вот так мы выполняем свою работу, и вот так мы отрабатываем свои гонорары…
Сука.
– Татьяна Николаевна? – взмолился он. – Мне очень-очень нужно с вами поговорить. Приезжайте.
Она сломалась.
– Хорошо, Костя. Но я смогу только минут через сорок. Нормально?
– Вполне! – Он едва сумел скрыть радость. Свою истинную радость. – Я буду ждать вас. Спасибо!
Она положила трубку, не попрощавшись.
Константин отключил у телефона звук и спрятал аппарат в карман брюк. Очень ненадежный карман, из которого у него постоянно все выпадало. Мать говорила, что когда-нибудь он потеряет ключи или еще что-нибудь важное, но Костя не мог покончить с привычкой носить самые необходимые вещи в карманах.
Напряжение нарастало. Михаила начинало подташнивать, а это верный признак того, что затевается что-то весьма мерзкое. Желудок никогда его не подводил. У нормальных людей этот орган был встроен в пищеварительную систему и выполнял хотя и очень важные, но обыденные функции, а у Михаила желудок был «сейсмическим датчиком».
Короче, ему захотелось блевануть, и он едва не выскочил из маршрутного такси на ходу всего за пару сотен метров до остановки. Когда ему казалось, что содержимое желудка – всего-то один бутерброд, шоколадный батончик и чай со сливками – уже готово наполнить его рот, машина остановилась. Миша выскочил из салона и пулей метнулся за остановочный киоск «Роспечати».
Там его основательно прополоскало.
Черт возьми, почему, почему организм не выбрал какие-то другие формы реакции?! – в тысячный раз мысленно сокрушался Миша, разглядывая натюрморт на асфальте. Ведь можно же было посылать, например, легкую головную боль, какое-нибудь покалывание в мошонке или элегантный нервный тик. Ах, как это было бы эффектно – как в каком-нибудь триллере в мягкой обложке! Все лучше, чем обильная рвота на ровном месте!
Нет, блин!..
На решение этой проблемы ушло минут десять. Миша пошел дальше, только когда его окончательно отпустило, и теперь по мере приближения к дому номер тринадцать его уже не колбасило, как раньше.
Зато, судя по всему, колбасило дом. Он увидел это издалека. Свет горел почти во всех окнах – такого Мише видеть еще не доводилось. Исключение составляли пустующие квартиры, а таковых насчитывалось всего-то штук пять-шесть. Черные дыры их окон совсем не портили общего впечатления.
– Ты это видал?! – спросил у Миши Владимир Петрович, сидевший все на том же гимнастическом бревне.
– Раньше – никогда, – ответил Миша. – Что происходит?
– Все дома, вот что происходит! Буквально все, ты понимаешь, Миш! Или у меня галлюцинация?
Он с надеждой посмотрел на него. Кроме надежды, Михаил увидел в его глазах испуг и мольбу поскорее все это закончить. «Мама, давай уйдем отсюда!» – назывался бы этот взгляд, не будь Владимир Петрович убеленным сединами взрослым мужчиной.
– Нет, не галлюцинации. Я это тоже вижу. И они – тоже.
Он кивнул в сторону улицы. Немногочисленные прохожие таращились на эту невиданную картину, очевидно, полагая, что жители дома готовятся к празд–нованию Дня города и репетируют праздничную иллюминацию.
– Ты что-нибудь чувствуешь? – подал голос Владимир Петрович. Новый вопрос и новая надежда…
Миша вздохнул. Ни черта он еще не чувствовал, и это бесило больше всего. Он ведь может и опоздать!
– Еще не время, – уклонился он от прямого ответа. – Когда будет нужно, я скажу.
– А когда будет время? Ты посмотри, все на месте. Понимаешь, все! Как сговорились! Что с ними может произойти?
– Да подождите вы! Не мешайте! – психанул Михаил и отошел на пару шагов вперед.
«Так, напряги извилины, миротворец хренов! Посмотри внимательно, подумай. Откуда опасность… и когда?»
Он приложил руку к левому виску, начал делать круговые движения. Потом закрыл глаза. «Так, так… еще чуть-чуть… вот, вот, отлично… еще, ну, еще немного… Хорошо».
…Странные образы, неконкретные. Какой-то мальчик… но как будто и не мальчик вовсе, а мужчина, но с очень детским лицом… и готовится заплакать. Рядом – женщина… не слишком молодая и очень красивая. Михаилу всегда такие нравились – сочные, подтянутые, мудрые, неторопливые… ты можешь и повелевать ими, и отдаться на их милость, и это будет одинаковым счастьем…
Что ей нужно от этого мальчика, который вот-вот заплачет?..
Миша вспомнил ночной телефонный звонок перед своим первым исследовательским походом в этот дом – в ночь, когда время пошло в обратном направлении. Он услышал всего две фразы: «Да» и «Запереть девчонку в комнате», – и ничего не екнуло у него в груди! А ведь если бы отнесся внимательнее, мог бы, наверно, спасти две человеческие жизни.
А что сейчас? Что это за мальчик и кто эта женщина? Они находятся в каком-то темном помещении и как будто спокойно разговаривают, но в этом спокойствии спрятано… скрыто… Что там скрыто, дундук?..
«Н-да, блевать-то мы всегда с удовольствием, а вот когда детали нужно рассмотреть – лови хрен с маслом».
Он открыл глаза, встряхнулся, отвел глаза от светящегося фасада десятиэтажки.
– Ну, что скажете? – поинтересовался Владимир Петрович. – Мне уже можно эвакуироваться?
– Эвакуироваться придется всем. Я так думаю. Хотя… может, и повезет.
У мужчины отвисла челюсть. Он потянулся в карман. Проследив за его руками, Михаил увидел серебристую фляжку и едва не рассмеялся.
– Наливки хочешь? – предложил Владимир Петрович.
– От тещи?
– Ага.
– Давайте.
Ковырзин Николай Григорьевич докуривал послед–нюю сигару и допивал остатки дорогого коньяка. Сцены из советских фильмов о гражданской войне, в которых приговоренный к расстрелу большевик просил белых сволочей дать ему возможность покурить напоследок, когда-то его трогали, вышибая скупую революционную слезу, но со временем он охладел к подобной патетике. Более того, стал ее презирать.