Трон Цезаря
Шрифт:
«Зачем?» Мне казалось, что в последнее время я почти ничего не делал, разве что сидел в своем зимнем саду и время от времени выбирался в таверну «Салат» и обратно.
«Прошу тебя, Гордиан, не скромничай. Я имею в виду изменение твоего статуса гражданина — твой перевод в сословие всадников».
«Откуда, черт возьми, ты об этом знаешь?»
— Судя по сообщениям на Форуме. Ты же знаешь, я каждый день отправляю раба просматривать списки — уведомления о смертях и похоронах, объявления о бракосочетании и так далее. Когда мне сказали, что твоё имя появилось в списке новых эквестрийцев, я очень обрадовался. Не буду спрашивать, как тебе удалось накопить столько богатства за последние год-два…
«Совершенно честным путем, уверяю вас».
«Ну что ж, в Риме полно мужчин, попавших туда другими путями».
Это было правдой. В хаосе гражданской войны было нажито и потеряно множество состояний, часто тайными путями или откровенным преступлением. Я, по сути, вышел из военных лет в лучшем положении, чем в начале, благодаря особенно щедрому вознаграждению, полученному не от кого иного, как от Кальпурнии, за мой упорный труд и осмотрительность в вопросе, который я не собирался объяснять Цицерону. Среди инструментов Цезаря для восстановления порядка был сбор средств. Моё состояние не осталось незамеченным; отсюда и моя запись в сословие всадников, традиционно состоявшее из богатых.
Купцы и землевладельцы. Официально облачаясь в тогу, я имел право носить под ней тунику с узкой красной полосой через плечо, не прикрытое тогой.
По этой заметной красной полосе все мужчины знали бы, что я всадник. Я ещё не удосужился приобрести эту одежду.
Члены римского сената, класс, который определялся скорее властью, чем богатством, носили тунику с широкой красной полосой, а не с узкой — едва заметное, но важное отличие.
«Ты должен быть очень горд, Гордиан. Когда думаешь, как далеко ты ушёл от своих истоков…»
«Я ничем не лучше своего отца», — резко заявил я. На самом деле, мой отец был бы рад моему повышению, о чём он и мечтать не мог. «Насколько я понимаю, эта честь имеет только недостатки. Мне придётся платить больше налогов, работать в комитетах, а может быть, даже в суде присяжных, если судебная система когда-нибудь вернётся в нормальное состояние».
«Ты уже придумал это слово?» — спросил Тирон, возвращаясь в комнату. За ним следовали две молодые рабыни: одна несла поднос с кувшинами воды, вина и кубками, а другая — поднос с яствами в серебряных чашах. Я видел разноцветные оливки, сушёные финики и инжир, а также маленькие медовые лепёшки. Рядом с собой я услышал урчание в животе Давуса.
«Какое слово?» — спросил я. «О, вы имеете в виду это неуловимое этрусское слово, обозначающее всеобщее ощущение пережитого в этот самый момент когда-то в прошлом».
«Всеобщая сенсация?» — спросил Цицерон.
«Да. Каждый это переживает».
«Не я».
"Нет?"
«Понятия не имею, о чем ты говоришь».
«А, ну что ж. Тогда ты ничем не поможешь, придумав этрусское слово. Так что, пожалуй, нам стоит перейти к причине, по которой ты хотел меня видеть, — помимо поздравлений с моим сомнительным восхождением в этом мире».
«И что же это будет?» — спросил Цицерон, приподняв бровь и взглянув на Тирона, который в ответ поднял бровь.
«Я ему не сказал, — сказал Тиро. — Он сам догадался».
«На самом деле это была Диана», — сказал Давус, чтобы убедиться, что его жене воздали должное.
«Да, Цицерон, — сказал я, — поговорим об убийстве Юлия Цезаря?»
Цицерон побледнел, услышав слова, сказанные столь открыто.
Что именно – выражение его лица, свет в комнате, расположение разноцветных оливок в серебряной чаше, или что-то ещё – заставило меня в тот самый момент испытать то самое чувство, о котором я только что говорил? Как только эти резкие слова сорвались с моих губ, какое-то воспоминание из прошлого – или предчувствие будущего – заставило меня вздрогнуть и почувствовать ледяной холодок по спине.
OceanofPDF.com
IV
Цицерон глубоко вздохнул. «Если ты уже так много знаешь, Гордиан, возможно, ты знаешь и о предостережении, которое гаруспик Спуринна передал Цезарю меньше месяца назад».
«Я слышал эту историю», – сказал я. На самом деле, мне рассказал мой сын Метон, насмехаясь над каждой подробностью. Это было в первый день, когда диктатор появился на публике в пурпурных одеждах и лавровом венке, восседая на богато украшенном позолоченном кресле. Сенат проголосовал за то, чтобы ему были оказаны эти беспрецедентные почести. Ни один человек не носил пурпур и не сидел на троне на Форуме с тех пор, как последний из ненавистных царей был изгнан и Рим стал республикой, более четырёхсот лет назад. Царственные атрибуты диктатора затмевали само событие – религиозный обряд, во время которого на алтаре приносили в жертву быка. Недавно назначенный сенатор Спуринна, как председательствующий гаруспик, осмотрел внутренности и другие органы. Он не смог найти сердце. Жертвоприношение без сердца – дурной знак, сказал он.
Самое сердце Римского государства, Цезарь, находилось в опасности, и так будет в течение следующих тридцати дней.
«Спуринна предупредил Цезаря, чтобы тот был настороже до мартовских ид», — сказал я.
«Да, — сказал Цицерон, — предзнаменование предсказывало месяц опасности.
— период, который закончится как раз перед тем, как Цезарь покинет Рим и отправится в парфянский поход. Что ж, это вполне логично. Главные опасности для Цезаря, должно быть, находятся здесь, в городе, где все его выжившие враги вернулись домой, теперь, когда гражданский…
Война окончена. Отправившись в Парфию со своими верными соратниками, он оставляет позади всех, кто мог бы желать ему зла.
«Да, я заметил, к какому конкретному времени относится предупреждение», — сказал я. «Возможно, Спуринна хочет, чтобы его взяли с собой в экспедицию. Он может приносить новое предзнаменование каждые тридцать дней и навсегда стать незаменимым для Цезаря, постоянно меняясь, как новый календарь, который дал нам Цезарь».
«Вы намекаете, что прорицатель выдумал это предзнаменование, чтобы приукрасить свою значимость?» — спросил Цицерон. «Да, это вполне возможно. С другой стороны, Спуринна мог действительно что-то знать, или думать, что знает, о реальном заговоре с целью навредить нашему диктатору».
«Тогда почему бы не сказать Цезарю прямо то, что он знает или подозревает?»
«Да, зачем же быть таким хитрым? Но так поступают некоторые люди, особенно неискушённые в риторике, которым приходится использовать любые доступные средства убеждения. Или… может быть, Спуринна, хотя и был во всём союзником, даже ставленником Цезаря, был ошеломлён, увидев пурпурные одежды и золотое кресло диктатора? Возможно, Спуринна, как друг Цезаря, всё же решил, что с него нужно сбить спесь, и для этого гаруспик попытался смирить его предостережением, тем самым отвратив дурной глаз завистников».