Туман
Шрифт:
Под этим потоком нашего существования в глубине течет другой поток в обратном направлении; здесь мы движемся от вчера к завтра, а там от завтра — к вчера. Судьба наша ткется и распускается одновременно. И иногда до нас доносятся дуновения, запахи и даже таинственные шумы из этого другого мира, из этого нутра нашего мира. Нутро истории — это противоистория, процесс, обратный тому, который мы знаем, Подземная река течет от моря к роднику.
А сейчас в небе моего одиночества сияют глаза Эухении. Они сияют ярко, как слезы моей матери. Они заставляют меня верить, что я существую — сладостная иллюзия! Amo, ergo sum! (Люблю — следовательно, существую! ) Моя любовь, Орфей, как благодатный дождь, в котором рассеивается и уплотняется сгустками туман существования. Благодаря любви, я ощущаю свою душу, я осязаю ее. Душа начинает болеть в самой сердцевине, и все благодаря любви, Орфей. А сама душа, что она, как не любовь, не воплощенное страдание?
Приходят дни и уходят, а любовь остается. Там, в глубинах глубин, соприкасаются и сталкиваются потоки этого мира и мира другого; от их соприкосновения и столкновения рождается самое грустное и самое сладостное страдание — страдание жизни.
Посмотри, Орфей, вот рама, вот основа, смотри, кан снует челнок туда и обратно, как играют нити, но скажи мне, на какой стержень наматывается ткань нашего существования? Где этот стержень?»
Орфей никогда не видел ткацкого станка, и вряд ли он понял своего хозяина. Но пока тот говорил, пес смо трел ему в глаза и угадывал чувства Аугусто.
VIII
Аугусто дрожал, он чувствовал себя на кресле как на эшафоте; его обуревало неистовое желание вскочить, пройтись по этой гостиной, взмахнуть руками, закричать, завертеться волчком, забыть о своем существовании. Ни донье Эрмелинде, тетушке Эухении, ни дону Фермину, анархисту в теории и мистику, не удавалось вернуть его к действительности.
– Я считаю, — говорила донья Эрмелинда, — вам, дон Аугусто, самое лучшее подождать, она вот-вот придет; я позову ее, вы увидите друг друга, познакомитесь, а знакомство — это уже первый шаг. В таких делах надо начинать со знакомства, не правда ли?
– Конечно, сеньора, — откликнулся как бы из другого мира Аугусто, — сначала надо увидеться и познакомиться.
– Я считаю, когда она познакомится с вами, тогда… и говорить нечего!
– Как знать, — заметил дон Фермин, — пути провидения всегда неисповедимы… Что для женитьбы желательно или даже необходимо сначала познакомиться, сомневаюсь, сомневаюсь… Единственное подлинное знакомство — знакомство post nuptias (После свадьбы (лат.). ). Как я тебе уже объяснял, жена, это означает на языке Библии «познать», И поверь мне, нет более существенного и субстанционального познания, чем это проникающее…
– Замолчи, замолчи, не говори глупостей.
– Познание, Эрмелинда… Раздался звонок.
– Это она! —таинственным тоном воскликнул дядюшка.
Аугусто показалось, что огненная волна, поднявшись с полу, прошла сквозь все его существо и унеслась куда-то ввысь. Сердце заколотилось в груди.
Послышался стук открываемой двери, а затем шаги — быстрые, ровные, ритмичные. И Аугусто с удивлением почувствовал, что к нему вернулось спокойствие.
– Я позову ее, — сказал дон Фермин, приподымаясь.
– Ни в коем случае! — воскликнула донья Эрмелинда и позвонила.
Появилась служанка.
– Скажите сеньорите Эухении, чтобы она зашла к нам.
Затем последовало молчание. Все трое молчали, как заговорщики. Аугусто говорил про себя: «Смогу ли я выдержать? Ведь когда ее глаза заполнят проем двери, я покраснею, как мак, иди побелею, как лилия. Вдруг у меня разорвется сердце?»
Послышался шорох, будто вспорхнула голубка, легкое, отрывистое «ах!», и глаза Эухении на лице, сияющем свежестью жизни, глаза, венчавшие ее тело, которое словно не отягощало землю, вспыхнули, подобно новому, таинственному духовному свету. Аугусто сразу же почувствовал покой, безмерный покой, словно он врос в кресло, как растение, забывшее себя, растворившееся в таинственном духовном свете, который излучали эти глаза. Только услышав, как донья Эрмелинда сказала племяннице: «Это наш друг, дон Аугусто Перес…» — он пришел в себя и поднялся, стараясь улыбаться.
– Это наш друг, дон Аугусто Перес, он желает познакомиться с тобой.
– Это вы принесли канарейку? — спросила Эухения.
– Да, я, сеньорита, — ответил Аугусто, подходя к ней и протягивая руку. Промелькнула мысль: «Она обожжет меня своей рукой!»
Но ничего такого не случилось. Холодная белая рука, холодная, как снег, и белая, как снег, прикоснулась к его руке. И Аугусто ощутил, как по всему его существу разлился мир.
Эухения присела.
– Этот господин… — начала пианистка.
«Этот господин… этот господин… — подумал мгновенно Аугуст», — этот господин! Называет меня «господин»! Плохой знак!»
– Этот господин, деточка, по счастливой случайности…
– Да, из-за канарейки.
– Пути провидения неисповедимы, — произнес анархист.
– Этот господин, — продолжала тетка, — познакомился с нами по счастливой случайности, и оказалось, что он сын одной дамы, которую я знала и очень уважала, так вот, этот господин стал другом нашего дома и желает познакомиться с тобой, Эухения.
– И выразить вам свое восхищение, — добавил Аугусто.
– Восхищение? — воскликнула Эухения.
– Да, я восхищаюсь вами как пианисткой!
– Ну, к чему это!
– Я знаю, сеньорита, как велика ваша любовь к искусству…
– К искусству? Вы имеете в виду музыку?
– Конечно!
– Ну, так вас обманули, дон Аугусто!
«Дон Аугусто, дон Аугусто! — подумал он. — Дон!.. Какое зловещее предзнаменование в этом слове «дон»! Почти так же плохо, как amp;bdquo;господин"». И затем сказал вслух:
– Разве вам не нравится музыка?
– Ни капельки, уверяю вас.
«Лидувина права, — подумал Аугусто, — после замужества, если муж будет ее содержатьг она даже не дотронется до клавиш». И затем вслух:
– Видите ли, все говорят, что вы отличная учительница...
– Просто я стараюсь как можно лучше выполнять свои обязанности, мне ведь приходится зарабатывать себе на жизнь.
– Кто говорит, что ты должна зарабатывать на жизнь?.. — начал дон Фермин.
– Хорошо, хватит об этом, — перебила тетка, — сеньор Аугусто уже все это знает.