Туман
Шрифт:
– Да разве вы не видели меня уже много раз?
– Конечно, видел, но прежде я не понимал, какая ты красавица.
– Не надо, сеньорито, не смейтесь надо мной. — Лицо ее пылало.
– А сегодня — какой цвет лица! И это солнце…
– Перестаньте.
– Подойди сюда. Ты решила, что сеньорито Аугусто сошел с ума, не так ли? Так нет, нет, вовсе нет! Сумасшедшим я был до сих пор — вернее сказать, был глупцом, совершеннейшим глупцом, заблудившимся в тумане, слепым… Совсем недавно у меня открылись глаза. Сама посуди, сколько раз ты приходила сюда и я смотрел на тебя, но тебя не видел. Как будто я не жил, Росарио, как будто не жил… Я был глупцом, глупцом… Но что с тобой, деточка, что с тобой?
Росарио от волнения опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, закрыл дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, сказал самым проникновенным и теплым голосом, очень тихо:
– Что с тобой, деточка, что случилось?
– Вы меня своими разговорами, довели до слез, дон Аугусто.
– Ангел небесный!
– Не говорите мне таких слов, дон Аугусто.
– Как не говорить! Да, я был слеп и глух, жил и как будто не жил, пока не появилась одна женщина, ты понимаешь, другая женщина, она открыла мне глаза, и я увидел мир; главное — я научился видеть вас, женщин.
– А эта женщина… она, наверное, плохая женщина?
– Плохая? Плохая? Знаешь ли ты, что говоришь, Росарио? Знаешь ли ты, что такое «плохая»? Что значит быть плохим? Нет, нет, эта женщина совсем как ты, она ангел; но она меня не любит… не любит… не любит… — На этих словах голос Аугусто прервался и слезы набежач ли на глаза.
– Бедный дон Аугусто!
– Ты права, Росарио, ты права! Бедный дон Аугусто! Скажи: бедный Аугусто!
– Но, сеньорито…
– Ну скажи: бедный Аугусто!
– Раз вы настаиваете… Бедный Аугуств! Аугусто сел.
– Поди сюда, — позвал он.
Словно под действием какой-то пружины, словно загипнотизированная, она поднялась, затаив дыхание. Он схватил ее, усадил к себе на колени, крепко прижал к груди и, прильнув щекой к ее щеке, источавшей огонь, разразился словами:
– О Росарио, Росарио! Я не знаю, что со мной происходит, что со мной случилось! Эта женщина — ты назвала ее плохой, хотя не видела ее, — подарив мне зрение, ослепила меня. Прежде я не жил, теперь живу; но теперь, когда я живу, мне стало ясно, что значит умереть. Мне нужна защита против этой женщины, мне нужна защита от ее взгляда. Ты поможешь мне, Росарио, поможешь мне защититься от нее?
Слабое «да!», как вздох, как отклик из другого мира, донеслось до слуха Аугусто.
– Я уже не знаю, Росарио, что со мной происходит, что я говорю, что делаю, что думаю; я уже не знаю, влюблен я или нет в эту женщину, которую ты назвала плохой.
– Да ведь я, дон Аугусто…
– Просто Аугусто.
– Аугусто, я…
– Хорошо, помолчи, не надо. — И он закрыл глаза. —» Не говори ничего, дай мне поговорить с самим собой, только с самим собой. С тех пор, как умерла моя мать, я жил наедине с собой, одним собой, я спал и грезил. И я не знал, что такое грезить вместе, видеть вдвоем один и тот же сон. Спать вместе! Не спать рядом и видеть разные сны, нет, спать вместе и видеть один и тот же сои! А если нам с тобой, Росарио, увидеть вместе один сон?
– Но эта женщина… — со слезами в голосе начала бедная девушка, дрожа в объятиях Аугусто.
– Эта женщина, Росарио, меня не любит… не любит… не любит… Но она показала мне, что есть другие женщины; благодаря ей я понял, что есть другие женщины… и что одна из них могла бы полюбить меня. Ты полюбишь меня, Росарио, скажи мне, ты полюбишь меня? — И он, словно безумный, прижимал ее к своей груди.
– Мне кажется, да, я полюблю вас.
– Тебя, Росарио, тебя!
– Я полюблю тебя!
В эту минуту дверь отворилась, появилась Лидувина в, воскликнув «ах!», закрыла дверь. Аугусто смутился гораздо больше, чем Росарио, которая, вскочив, пригладила волосы, отряхнулась и прерывающимся голосом сказала:
– Ну что ж, сепьорито, заполним счет?
– Ты права. Но ты придешь еще?
– Приду.
– Ты мне все простишь? Простишь?
– Простить вас? За что?
– Это, это… это было безумие. Ты простишь меня?
– Мне нечего прощать вам, сеньорито. Просто вам не следует думать об этой женщине.
– А ты будешь думать обо мне?
– Ну, мне надо идти.
Он заплатил по счету, и Росарио ушла. Как только она скрылась, вошла Лидувина.
– На днях вы спрашивали меня, сеньорито, как можно узнать, влюблен мужчина или нет?
– Да.
– И я вам сказала, что это узнается по глупостям, которые он делает или говорит. Так вот, теперь я могу вас уверить, вы влюблены.
– Но в кого? Б Росарио?
– В Росарио? Бог с вами! В другую!
– С чего ты решила Лидувина?
– Просто вы говорили и делали с этой то, что не можете сказать и сделать с другой.
– Ты думаешь?
– Нет, нет, конечно, я не думаю, что у вас что-нибудь тут произошло, но…
– Лидувина! Лидувина!
– Как вам угодно, сеньорито.
.Бедняга отправился в постель с пылающей головой. Когда он бросился на кровать, у ножек которой дремал Орфей, у него вырвалось: «Ах, Орфей, Орфей, каково спать одному, одному, одному и видеть один сон! Сон в одиночку — это иллюзия, призрак; сон вдвоем — это уже правда, это реальность. Что же еще реальный мир, как не сон, который видим мы все, сон, общий для всех?» И он погрузился в сон.
XIII
Через несколько дней утром Лидувина вошла в комнату Аугусто и объявила, что его спрашивает одна сеньорита.
– Сеньорита?
– Да, эта пианистка.
– Эухения?
– Эухения. Вот уж и не вы один сходите с ума.
Бедный Аугусто затрепетал. Дело в том, что он чувствовал себя виноватым. Он встал, быстро умылся, оделся и вышел, готовый ко всему.
– Мне уже известно, сеньор дон Аугусто, — сказала ему торжественно Эухения, как только его увидела, — что вы уплатили мой долг кредитору и закладная на дом в ваших руках.