Участок
Шрифт:
– Уйди, не унижайся тут! – ответил гордый Василий. И Наталья вдруг вспыхнула:
– Уйди? А кто детей кормить будет? Сядешь в тюрьму на все готовое, а я тут загибайся? Тогда уж лучше меня в тюрьму! Хоть отдохну там! А он пусть с детьми и по хозяйству мучается! И я посмотрю, кому хуже будет!
– Поймите, беда ведь случится! – попытался объяснить Кравцов. – Еще хуже вашим детям будет, если он спьяну вас убьет или изувечит! Он сейчас оскорбленный весь из себя! А видели вы его, извините за выражение, лицо, когда он вас душил? С такими лицами и убивают, а потом говорят: нечаянно! А это что? – показал Кравцов на ссадину, которую Наталья замазала зеленкой. – От такого удара на тот свет отправиться можно!
– Ой уж, на тот свет! – не согласилась Наталья. – Я сама ударилась, между прочим. Он меня уговаривал, руками махал, само собой, а я повернулась неудачно... Отпустите, Павел Сергеич...
– Хорошо! Я его отпущу! Что остальные подумают? Что можно? Так вы хотите? Ерунда, участковый арестовывает и тут же отпускает!
– Не надо арестовывать было.
– Я так не считаю! – твердо сказал Кравцов. – И сидеть – надо! И вы мне еще спасибо скажете! Потому что, к сожалению, человек без наказания иногда не может стать другим! Не может, понимаете? Не доходит до него! Извините, поздно, спать пора.
Поздно, спать пора, но Сурикову и Кравцову не спится. Да и Цезарь не спит, а подремывает. Суриков, лежа на кровати Кравцова, думает, что жена его хоть часто и зараза упрямая, но иногда все-таки понимает суть. Кравцов думает о сложных вопросах преступления и наказания, лежа на старом матрасе, на полу. А Цезарь, лежа под столом, думает, что люди сходятся и расходятся по непонятным причинам. Была у Павла Сергеевича жена. Женщина красивая, добрая. Кормила неплохо. И вдруг все бросил, уехал. Поселил у себя соседа, с которым первый день знаком. Даже привязал его, как привязывают своевольных собак. Непонятно...
Тут послышался звон разбитого стекла и в комнату что-то влетело, стукнувшись об пол. Кравцов включил карманный фонарик, который всегда имел при себе, и увидел на полу обломок кирпича.
– Что это? – спросил он.
– Народное мнение по поводу твоих действий! – ответил Суриков.
– Ладно, спите. Скоро утро.
Наступило утро. Из райцентра, из районного отдела УВД, прислали машину.
Анисовцы наблюдали и осуждающе молчали, а Наталья кусала губы, не желая на людях рыдать и плакать. К тому же она понимала, что осуждение односельчан относится не только к приезжему милиционеру, но и к ней.
И Кравцов не выдержал. Видимо, ночные его размышления о преступлении и наказании не прошли даром. Он подошел к Наталье и тихо сказал ей:
– Не бойтесь, не в тюрьму везу. Получит максимум пятнадцать суток административного ареста. Потому что без этого тоже нельзя.
– Да это пожалуйста! – обрадовалась Наталья.
И как только уехала милицейская машина, она угостила Цезаря большой миской куриной лапши, после чего пес сделал вывод, что жить в этой деревне вполне можно.
В райцентре Кравцов привел Сурикова к своему непосредственному начальнику Терепаеву, с которым познакомился еще в Сарайске, объяснил ситуацию и сказал, что Сурикову неплохо бы посидеть суток десять-пятнадцать.
– Не получится, – сказал Терепаев, плотный капитан милиции, человек опытный во всех вопросах жизни, а также в том, как повернуть эту жизнь к себе светлой стороной. – У нас помещение для пятнадцатисуточников на ремонте.
– И как быть? – озадачился Кравцов. – Если бы в Анисовке было хоть что-то в этом духе... Кстати, насколько я знаю, должно быть.
– Мало что должно! – оборвал Терепаев бестолковый разговор. – Только грустить не надо. Он жену бил? Бил. Тебе наверняка сопротивление оказывал, знаю я их...
– Да не то чтобы... – неопределенно сказал Кравцов, не любя и не умея врать.
– Ну, вот! Нас как раз ругают за плохую работу с бытовыми преступлениями. Впаяем ему года три – будет хорошая работа! Дежурный! Конвой сюда!
Кравцов глазом не успел моргнуть: Сурикова повели куда-то. Тот, уходя, бросил на Кравцова странный взгляд. Не озлобленный, не осуждающий, а, показалось Кравцову, растерянный.
Мы не знаем, что случилось потом, о чем говорил Кравцов с Терепаевым. Кто-то слышал лишь последнюю загадочную фразу Терепаева, которую и доводим до вашего сведения.
– Ладно, декабрист! Но ты мне будешь должен!
Почему декабрист? Почему должен? Неясно...
Неизвестно также, о чем говорил Терепаев с Суриковым, мы знаем лишь, что Суриков через несколько дней отвез домой Терепаеву поросенка, трех свежезабитых кур и сотню яиц.
Важна суть: Сурикова отпустили.
Сурикова отпустили, Кравцов привез его домой к радости Натальи и детей, которые успели забыть, как страшен папка был вчера и позавчера. У детей это быстро. Да и у остальных людей тоже.
Суриков радовался, но гордый нрав не позволял ему обнаружить радость.
– Я тебя, получается, благодарить должен? – спросил он Кравцова.
– Обойдусь, – сказал Кравцов, выходя из дома.
– А я и не собирался! – крикнул ему вслед Суриков.
И не только он, все село, похоже, не испытывало по отношению к Кравцову чувства благодарности.
И симпатии незаметно было.
И Кравцов, бродя по берегу реки с Цезарем, думал о том, что оперативная работа, которая всегда представлялась ему верхом милицейского искусства, в определенном смысле не так уж сложна по сравнению с трудом участкового. Оперативник имеет дело с преступным миром, который как бы растворен в мире обычном. А тут мир растворен сам в себе. Оперативник провел операцию, догнал, схватил, скрутил, но кончилась операция, он сдал пистолет, пришел домой, разделся, повесил рубашку вместе с удостоверением – и стал частным человеком. А тут, получается, ты служишь днем и ночью, ты всегда остаешься участковым, которого долг службы может позвать в любой момент, хоть догола разденься – в бане, например.