Вариации на тему
Шрифт:
До сих пор не знаю, какою была дальнейшая судьба страстотерпца: сам ли он встал, или его подняли, или остался он лежать растоптанным на окрашенном в цвет крови полу?.. Впрочем, думаю, его не растоптали. Сочувствие истинной скорби облагораживает людей — даже посетителей гастронома… Но главное, что ни до, ни после того случая не доводилось мне наблюдать столь пронзительной боли, такой муки в ее чистом виде. Хотя бледную копию довелось как-то увидеть в лице и позе одного известного баритона, когда он умолял швейцара пустить его в закрытый уже ресторан: он тоже пал на колени, он бился лбом о дверное стекло и умоляюще простирал руки… Однако скорбь нашего гастрономного страдальца по своей сдержанности и, я бы сказала, монументальности далеко превосходила бледную ресторанную копию.
Вот и все. Написала «все», а рука не хочет оставить пера, голову переполняют возвышенные мысли — о боли, о духовной красоте и великой цели… Кто-то играет Бетховена, над городом мирно скрипнул могучий строительный кран, кто-то заплакал на противоположной стороне планеты, где-то пролилась невинная кровь…
Тихо!
ЭЛЕГАНТНАЯ ЖЕНЩИНА
Нет, не с остановки, не с улицы, не с вольного воздуха появилась она в нашем троллейбусе — впорхнула прямо с обложки журнала мод, только, конечно, не того, который валяется в газетных киосках рядом с годичной давности зубной пастой. Все-все в ней было элегантно: от невесомого мехового тюрбана до каблучков сапожек, от семенящей походки до грациозной линии лилейной шейки — все! В троллейбусе словно пахнуло свежим и безжалостным ветром моды. Порыв его шевельнул у кого-то перышко на выцветшей шляпке, кому-то задрал замызганную полу плаща, спутал бесформенный пук волос на затылке. Скажу, не преувеличивая: такого элегантного существа не доводилось мне видеть ни в одном троллейбусе! Это было высшее проявление элегантности, вершина, недосягаемый пик, над которым простираются еще не исследованные сферы, последний писк, за которым пока еще мертвое молчание законодателей моды…
Все пассажирки — недаром молвится, что у женщины и на затылке глаза! — будто сговорившись, уставились на неземное существо и, словно ослепленные прожектором, отвернулись. А она, элегантная, столь явно почувствовала свое превосходство, что ее взгляд скользнул по ним, как по прилавку с уцененными товарами, и от этого взгляда, от все еще слепящего света мощного прожектора женская часть троллейбуса стала ежиться и извиваться, подобно извлеченному на поверхность земли кроту, преспокойно до этой поры сидевшему в своей норке и влачившему нелегкое бремя повседневных забот…
Безжалостный прожектор не пощадил и самого старичка-троллейбуса: только теперь заметили мы, какие у него потертые и залатанные сиденья, как перекошены двери, погнуты и поцарапаны поручни… А водитель? Косматая растрепа… да еще омерзительный поролоновый цветок за зеркало заднего вида заткнула. Сидит, разинула рот и уставилась в это зеркало: пожирает глазами элегантную пассажирку. Еще чуточку бы, и въехала в витрину с манекеном — гипсовой куклой, запеленатой, словно младенец, в какие-то выцветшие тряпки, — на них тоже упал ослепляющий луч прожектора…
Когда элегантная женщина стянула с руки необыкновенную перчатку с вырезом, предназначенным для поцелуя, мы все как одна сунули неуклюжие лапы поглубже в карманы; когда она поправила свой невесомый шарфик из оленьей шерсти — мы, как вспугнутые индюшки, втянули головы в плечи до самых ушей; а когда она расстегнула новехонькую пухленькую сумочку, одна толстая пассажирка затолкала свой допотопный ридикюль под себя и поехала, как всадник в седле. И чем дальше мы ехали, тем все более жалкими казались и сами себе, и друг другу; юноша спортивного вида, сидевший рядом с толстой всадницей, не выдержал, с брезгливым выражением на лице поднялся и пересел на место для детей и инвалидов.
Между тем элегантная женщина расстегнула холеными ноготками хорошенький кошелек — тоже последний писк моды — и, покопавшись в нем, чего-то там не обнаружила. Не обнаружила она этого «чего-то» и в сумочке. И, крайне удивившись сему обстоятельству, вопросительно обвела взглядом прилавок с уцененными товарами, то бишь нас. И мы сразу поняли: у нее нет талончика на проезд! Ага! Вот тебе и вершина, вот тебе и пик… Другими словами, весь этот Эверест моды — от мехового тюрбана до высокого каблучка — оказывался на поверку обыкновенным зайцем!
Образец элегантности, вынужденный кутаться в заячью шкурку, огляделся и сделал шаг к всаднице — скорее всего потому, что та сидела, возвышаясь над всеми другими, а значит, тоже была какой-никакой, а вершиной.
— Не будете ли вы столь любезны, — прозвучал ее звонкий мелодичный голосок, — не продадите ли мне один талон?
— Я? — спросила толстуха, не поворачивая головы.
— Вы. Будьте так любезны. — Женщина протянула ей монету.
Всадница сделала вид, что не видит монеты; сурово глядя вперед, скакала она вдаль на своем ридикюле, и перчатка с вырезом, какое-то время трепетавшая в воздухе у ее уха, постепенно опустилась вниз. Крик моды недоуменно повел плечиком и подошел ко мне:
— Может быть, у вас найдется?
— Сейчас взгляну, — с готовностью ответила я.
Вытащила из кармана штопаную варежку с целым ворохом талонов. Смакуя, разгладила их на ладони — штук двадцать, не меньше!
— У меня-то есть, — ответила я, — но ровно столько, сколько необходимо мне самой!
Элегантная женщина прикусила губку, а в ее глазах мелькнула досада.
— Может, у вас… — уже не так певуче обратилась она к костлявой и прямой, как палка, женщине в обтрепанном, ужасно сидевшем на ней плаще.
Палка всем туловищем повернулась к просительнице, но ответом ее не удостоила. Однако в ее глазах можно было прочитать: «Небось за модой следить время находишь? Выбрала бы и минутку, чтобы купить в киоске проездные талоны!»
Элегантная женщина прочла ответ и с досады так тряхнула головой, что тюрбан съехал на затылок и стал похож на лихо заломленную матросскую бескозырку.
В этот момент троллейбус проезжал как раз у того места, где стоял киоск с талонами. Элегантный заяц повернул к нам свою растерянную мордочку. Как же не гармонировала она теперь с невесомым шарфиком и надушенными перчаточками с вырезом для поцелуя! А уж о тюрбане и говорить нечего: папаха едва держалась на затылке и придавала всему облику модницы нечто разбойничье…
— Так, может, хоть у вас есть лишний талон? — чуть не плача обратилась она к сидящей возле двери пожилой даме в пальто с воротником довоенного фасона.
Важная дама только отрицательно повела рукой в перчатке, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Жест ее был исполнен не внешней (перчатка была дырявой и не особенно чистой), а внутренней, подлинной грации!
Элегантная женщина (продолжаю ее так называть лишь по инерции) саркастически усмехнулась, желая тем самым показать, что насквозь видит наши завистливые ухищрения. В глазах ее сверкнуло коварство. В один отнюдь не элегантный прыжок очутилась она рядом со спортивного вида юношей, который еще вначале перебрался на места для детей и инвалидов.