Чтение онлайн

– У вас, я смотрю, груза побольше, – сказал капитан. "Гусаров", вспомнил я его фамилию.

А вот капитан не разочаровал ничуть. Конечно, какой-нибудь писатель настоящего морского волка представил бы несколько иначе – с холодными глазами, шкиперской бородкой и неизменной трубкой в зубах – даже если бы для этого пришлось пойти против истины. Глаза у Гусарова были умные и цепкие, никакой бороды и трубки не наблюдалось. Тем не менее, почему-то сразу же становилось ясно, что репутацией одного из лучших капитанов Тихоокеанского флота он обладает отнюдь не случайно.

Я слышал, что иностранцы называют капитана на корабле "первым после бога". Ну, на вопрос о существовании бога марксизм-ленинизм отвечает вполне однозначно, а вот что касается капитана… Словом, было ясно, что лодка, экипаж – и, коли уж на то пошло, мы с Вейхштейном – на время похода оказались в надежных руках.

Честно говоря, когда я это понял, настроение у меня немного поднялось.

Наверное, мои мысли отражались на лице, потому что Гусаров вдруг едва заметно улыбнулся.

– Сейчас матросы будут, помогут все погрузить.

Возможно, это стало бы началом товарищеских отношений с капитаном, если бы я не брякнул:

– А я слышал, что раньше, в Первую Мировую, подводные лодки "жестяными головастиками" называли.

Капитан мгновенно нахмурился, и в глазах его мелькнуло не слишком-то тщательно скрываемое презрение моряка к совершенно сухопутному человеку – как будто ярлык ко лбу мне припечатал: "болван первой категории".

Признаться, в этот момент я был с ним совершенно согласен.

– Раньше – называли, – жестко сказал капитан. – Сейчас такие дураки перевелись.

Я попытался было раскрыть рот, но Гусаров отчеканил:

– На загрузку у вас час, не больше. И желательно сложить все так, чтобы потом перекладывать не пришлось.

Он развернулся и ушел, грохоча каблуками по трапу.

Через пару минут, бормоча под нос про "сухопутных, не умеющих держать язык за зубами" подошел уже знакомый мне инженер Глушко, и десятка полтора матросов в бушлатах.

– Твое? – Глушко указал на трехтонку, кузов которой был забит ящиками, коробками и канистрами.

Я кивнул.

Опять зарядил дождик – противный, мелкий.

Суматошные дни, переполненные беготней и треволнениями – во всяком случае, для меня, ибо Вейхштейн управился на зависть быстро – пролетели стремительно.

И вот – последнее утро.

Вроде все как обычно – тот же барак, та же койка, и даже за окном все то же серое небо…

Но что-то уже иначе.

Сегодня мы уходим.

Правда, вчерашний банкет несколько подпортил суровую торжественность момента.

И особенно меня, конечно же, подкосил выверт Вейхштейна. Это ж надо – до такого состояния наковыряться! Конечно, там практически все пили, но чтобы так… Словом, даже мне не по себе было – как будто это я напился, а не лейтенант. Ну то есть уже капитан. Хотя, похоже, ему и самому не по себе. Думает даже, что наблевал где-нибудь. На самом деле, конечно, ничего такого не было – но вот черта с два я ему об этом скажу. Пусть себя потиранит немножко. Авось в следующий раз умнее будет.

– Больше такого не повторится! – заверил Вейхштейн, и покачнулся.

Хорошо бы…

– Да уж точно. На лодке водку жрать не дадут.

Хотя кто их знает, этих подводников. Я бы, честное слово, и на берегу ее не давал – людям же в море, на ответственейшее задание, а им эту гадость пить позволяют…

Вейхштейн между тем начал натягивать форменные штаны. Этого еще не хватало! И так опаздываем, а он с барахлом возится…

– Чего ты форму одеваешь, дурень! Вот же лежит, приготовлено!

Надеюсь, рявкнул я довольно грозно. Меня, кстати, немного коробила необходимость облачаться в союзническую одежду – странная она какая-то, непривычная, хотя, как ни крути, весьма удобная. Впрочем, стоит ли нос воротить? Особенно если уж плывем мы на американскую базу…

Последняя проверка.

Последний завтрак на суше.

Последние напутствия.

И вот мы уже на лодке, в Петропавловске-на-Камчатке.

На пирсе стояла маленькая группа провожающих – Андреев, Варшавский, несколько моряков в высоких чинах.

Мы на мостике – командир лодки Гусаров, военком Смышляков, и мы с Вейхштейном.

Корпус мелко завибрировал, вода за кормой взбурлила, и лодка начала медленно отходить от пирса.

Полоска воды между лодкой и пирсом становилась все шире – темная, в маслянистых разводах вода волновалась, бурлила, обрастала пеной, в маленьких водоворотах кружились какие-то щепки и веточки.

Через некоторое время вслед за нами двинулась еще одна лодка – Л-15.

На часах было 8.30.

На календаре – 25 сентября 1942 года.

Вскоре лодки вышли из бухты.

Сигнальщик на берегу что-то просемафорил нам флажками.

"Счастливого плавания", прочитал капитан Гусаров.

– Ответить.

Матрос несколько раз взмахнул флажками.

"Благодарю".

Режа носом мелкую волну, распуская по сторонам увенчанные белой пеной "усы", лодка набирала ход.

– Можно спускаться, – сказал Гусаров.

Вейхштейн кивнул, и через несколько секунд скрылся в люке – слышно было, как стучат подошвы башмаков по лесенке.

– А можно еще посмотреть? – спросил я.

Гусаров пожал плечами: "можно", и тоже скрылся в люке.

Берег за кормой затягивала туманная дымка.

Лодки шли курсом на северо-восток.

Александр Вершинин, борт лодки "Л-16",

28 сентября 1942 года