Чтение онлайн

После этого обе лодки погоняли дизеля на всех режимах, не выходя из акватории бухты, проверили все системы, чтобы исключить вероятность выхода в плавание с не устраненными неисправностями.

Так прошло три дня.

А утром четвертого – последнего – дня в базе американцы предложили провести экскурсию для командиров. Гусаров и Комаров согласились – правда, сами они не поехали, так как лодки заканчивали приготовления к выходу, и отправили командиров, в которых в данный момент не было особой необходимости. В группе оказались и мы с Вейхштейном. Сразу после обеда к пирсу подъехали два джипа – маленькие, но мощные открытые машинки: грубовато слепленные, они отличались удивительной прочностью и проходимостью. Вейхштейн мимоходом сказал, что американцы такие машинки поставляют нам по ленд-лизу, и называются они "виллисами".

Нашим провожатым оказался тот самый переводчик, что встречал нас на пирсе. Все предыдущие дни он сопровождал командиров – Гусаров и Комаров мотались по базе, да еще совершили "дружеские визиты" к командованию базы, где без переводчика было просто-напросто не обойтись. Без лишних проволочек он подошел к нашей группе, и представился:

– Яков Михайлов, офицер связи ВМС США.

Не знаю, как другие, а я был удивлен. Он что, русский? Я так и спросил, пожимая ему руку.

– Ну да. Я из эмигрантской семьи, – пояснил Михайлов. Больше он на эту тему распространяться не стал. – Ну что, поехали?

Джипы пронеслись по мосту, и выехали на берег острова. Возле указателя, надписи на котором мы прочитать просто не успели, машинки свернули налево.

Часа полтора мы ездили по сопкам, откуда открывался удивительный вид на бухту: в зеленую гладь моря, окаймленную белым кружевом пены, вдавались серые линии пирсов, возле одного из которых застыли две наших лодки: с такого расстояния они казались до смешного маленькими, какими-то игрушечными. У выхода из бухты телепался сторожевик – может быть, тот самый, что несколько дней назад встречал нас в море, на горизонте собирались облака. Тут американцы устроили маленький, как они сказали, "пикник": из судков были извлечены еще горячие поджаренные колбаски, а из двух корзин – нарезанный белых хлеб и соус из помидоров, которым полагалось обмазывать колбаски. Соус оказался хоть и вкусным, но колбаски только портил, так что я решил обойтись без него. И уж совершенно никому из наших не понравилась странная газированная вода коричневого цвета с бешеным количеством пузырьков. Квас намного лучше.

После "пикника" машины, подпрыгивая на ухабах, устремились в южную часть острова.

– База была создана совсем недавно, – сообщил Михайлов, перекрикивая шум мотора. – Ей три года всего, так что тут еще много чего предстоит построить. Но строят тут быстро, так что приезжайте года через три – не узнаете!

"Это вряд ли", подумал я про себя, а вслух спросил:

– А как с местными отношения?

– С алеутами? – Михайлов пожал плечами. – Мы с ними почти не пересекаемся. Они своей жизнью живут, а база – своей. Ну разве что временами матросы сходят туда рыбы выменять, или, если экзотики захочется, какого-нибудь особенного мяса – тюленьего там, или моржового. На мой вкус, кстати – гадость редкостная… Но многим нравится!

– Интересные дома в этой деревне, – сказал Вейхштейн. – Больно уж на наши похожи…

Дома и вправду напоминали самые обычные избы, которые можно увидеть в любой нашей деревне.

– А я все думаю – заметите, или нет? – расхохотался Михайлов. – Тут же раньше русское поселение было, пока ваше правительство Аляску и сопутствующие территории Америке не продало.

– Не наше, а царское! – поправил я переводчика, может быть, излишне резко.

– А, ну да, – покивал тот головой, но, похоже, не совсем понял, что я имел в виду. Эх, Данилова на него нету – он бы объяснил, что к чему…

Проехав деревушку, джипы остановились, и дальше мы пошли пешком.

– Ну так вот, – продолжил Михайлов. – Поселение тут было русское, еще с восемнадцатого века. От ваших алеуты такие дома и переняли.

Мы с Вейхштейном переглянулись. "От ваших"… Стало окончательно ясно, что вести с переводчиком разговоры надо как можно осторожнее – мало ли что…

– Потом, когда острова Америке достались, пушнину тут добывали, китов били… До того, как базу строить начали, кое-где даже старые здания оставались, где раньше китов разделывали или топили ворвань. Столько лет прошло, а воняло там страшно. Потом все посносили, конечно… Ну вот, пришли.

Мы огляделись.

В нескольких шагах от нас, на небольшом холме росли шесть деревьев – высокие, с густой хвоей. Они зачем-то были огорожены невысоким заборчиком.

– Что это? – спросил Вейхштейн.

– Достопримечательностей на острове немного, – сказал Михайлов, – а эта – одна из главных, если не самая главная. Деревья называются ситкинскими елями, а посадили их в 1805 году ваши колонисты. Русские.

– Ого, – сказал я.

Остальные стояли и молчали.

Деревья возносились на довольно большую высоту: я запрокинул голову, и мне казалось, что в их густых ветвях запутываются облака. Кроны елей слегка раскачивались под порывами ветра, порой вниз сыпались хвоинки. Я протянул руку, и коснулся дерева, которое помнило руку людей, пришедших сюда за тысячи километров. Людей, которые не строили тут крепостей и не обращали в рабство другие народы – вместо этого они строили дома и сажали деревья…

…Датч-Харбор мы покинули рано утром пятого октября.

Все прошло почти так, как при встрече – несмотря на дождь, нас провожала большая толпа, в том числе все высшие чины с базы. Накануне вечером капитаны побывали у местного командования, после чего сообщили экипажам, что американцы выдвинули свои требования: до Сан-Франциско лодки должны идти только в надводном положении. На вполне разумный вопрос – "а как быть в случае угрозы?" – американцы ответили, что никакой угрозы для русских подлодок не будет: в предоставленном коридоре шириной 30 миль могут появиться только американские самолеты, которые не станут атаковать подлодки. Командирами дали координаты шести точек, которые они обязательно должны были пройти, а связь с береговыми радиостанциями Датч-Харбора и Сан-Франциско велели держать с помощью международного кода "Q". Да еще, как выяснилось, американское командование направило с нами своего представителя – все того же переводчика Якова Михайлова. Поначалу его хотели приписать к нашей лодке, но Гусаров, проявив настоящие чудеса дипломатии, добился перевода Михайлова на лодку Комарова.

Весь день лодки шли курсом на Сан-Франциско. Скорость была невысока: держали 8 узлов. Такой ход, как пояснил мне Смышляков, назывался "экономическим": на этом режиме лодки могли пройти максимальное расстояние.

А вечером Гусаров вновь приказал собрать весь экипаж.

В отсеке буквально негде было повернуться – люди сидели даже на полу, а те, кому не досталось места "в первых рядах", стояли сзади: плотно, плечом к плечу, что, впрочем, было совсем неудивительно – все-таки разместить в небольшом отсеке полсотни с лишним человек было очень непросто.

Моряки негромко переговаривались, что-то обсуждая, в задних рядах слышались смешки – похоже, кто-то вполголоса травил анекдоты. Словом, обычная картина. Правда, многие недоумевали: мол, было же одно совещание, зачем же снова? И, само собой, мы с Вейхштейном почти постоянно ловили на себе взгляды матросов. Настороженные взгляды.

Вейхштейн был спокоен – во всяком случае, внешне, а вот я сидел как на иголках. В отличие от матросов, которые еще не подозревали, что они услышат сегодня от капитана, я знал все, и мне было не по себе. Скорее бы уж начинали, что ли…