Вариант "Ангола"
Шрифт:
Судя по всему, американская база была небольшой. Во всяком случае, построек здесь было немного, да и бухта, можно сказать, пустовала: на мелкой волне покачивались три кораблика, похожих на тот, что встретил нас в море, да несколько низких длинных барж. Поодаль виднелись два корабля покрупнее, уж не знаю, как они назывались – может, эсминцы, может, фрегаты. А на южной стороне, возле самого берега, по волнам скользили странные маленькие лодочки – наверное, каяки алеутов из деревушки, домики которой были разбросаны на склонах невысоких каменистых сопок.
Сама база была построена на небольшом островке посреди бухты со смешным названием Уналашка – с островом Амакнак база соединялось посредством длинного бетонного моста.
– Неплохо устроились, – сказал Гусаров. – Глубины посреди бухты приличные, никаких проблем со швартовкой. Удобно, удобно…
– Союзнички, – хмыкнул вдруг стоявший рядом со мной Смышляков. – Никакой секретности…
Он указал на берег. В сотне метров от нас, у самого основания пирса, ярко освещенного фонарями, толпилось множество людей – похоже, что несмотря на позднее время, многие "обитатели" Датч-Харбора решили встретить нас лично.
– Личный состав проинструктировали? – вполголоса спросил капитан.
– Так точно, – кивнул Смышляков. – Думаю, никаких неприятностей не возникнет.
– Хорошо бы. Главное, чтобы языками чесали поменьше. Дружба дружбой, как говорится…
– Не беспокойтесь, Дмитрий Федорович. Все будет в порядке.
Моряки на пирсе проворно накинули толстенные пеньковые канаты на черные железные столбики – кажется, они называются кнехты, после чего перебросили сходни.
– Командуйте экипажу – сойти на берег, – сказал Гусаров боцману.
Матросские башмаки загремели по сходням, и вскоре экипажи выстроились на пирсе – за исключением вахтенных команд, оставшихся на борту лодок. Потом спустились командиры (До 1943 года в СССР слово "офицер" для обозначения командного состава не использовалось – авт.) и мы с Вейхштейном, который, наверное, больше всех по твердой земле стосковался, последними – Гусаров и Комаров, капитан "Л-15".
Едва я ступил на пирс, земля под ногами качнулась, голова закружилась, и меня повело в сторону. "Землетрясение!", мелькнула мысль. Но потом я понял, что все гораздо проще – это вроде как "морская болезнь" наоборот, Григоренко, военфельдшер нашей лодки, еще вчера предупреждал, что на суше такое вполне возможно: мол, организму нужно адаптироваться к отсутствию качки. Вот интересно – на лодке я "морской болезни" не страдал, а на суше ноги подкашиваются. Хорошо, Вейхштейн меня за рукав удержал – а иначе рухнул бы, и нос расквасил. Вот славное было бы начало!
Между тем матросы построились в две идеально правильные колонны и, четко печатая шаг, последовали за командирами к берегу. Я шагал между командирами и матросами, и преувеличенно твердо ставил ноги: не потому что хотел казаться отличником строевой подготовки, а чтобы не упасть, ибо голова все еще немного кружилась.
Толпа зашевелилась, а потом раздались приветственные возгласы: сначала единичные, а потом слившиеся в один сплошной гул. Я мельком оглянулся – на лицах матросов появились улыбки.
Достигнув берега, колонны остановились: моряки замерли по стойке "смирно", и почти в ту же секунду смолкли крики встречающих.
От толпы отделилось трое командиров – судя по изрядному количеству золотого шитья на мундирах, из руководства базы. Рядом с ними был долговязый блондин – похоже, переводчик. С нашей стороны вперед вышли капитаны Гусаров и Комаров, вместе с переводчиком старшиной Помеловым, шедшим на нашей лодке в качестве прикомандированного.
Один из трех американцев заговорил, а переводчик начал переводить:
– Рады приветствовать экипажи советских субмарин на базе ВМС США Датч-Харбор. Добро пожаловать!
– Рады встрече с братьями по оружию, – ответил Гусаров. – Благодарим за гостеприимство.
Тут в дело вступил наш переводчик, и сосредоточенно внимавшая толпа радостно загудела, отреагировав на довольно пафосное "братья по оружию". Командиры взяли под козырек, и пожали друг другу руки. А потом ряды смешались, и началось форменное братание – матросы пожимали друг другу руки и обнимались, обменивались сувенирами… Я едва успел удивиться тому, до чего быстро совершенно незнакомые люди сумели найти общий язык, как и сам оказался в настоящей кутерьме: вокруг хлопали друг друга по плечу, хохотали, кто-то орал мне в самое ухо по-английски, в руки сунули две пачки сигарет…
Потом нас повели, как сказал переводчик, "в баню". Наши матросы обрадовались, хотя кое-кто скептически ухмылялся – мол, откуда у американцев баня?
Скептики были правы: "баня" оказалась самой прозаической душевой. Хорошо хоть, горячая вода тут подавалась без всяких ограничений, и имелось много замечательного мыла с цветочным запахом, но вот ни о каких парных, каменках и вениках мечтать, само собой, не приходилось.
А после бани (когда мы вышли, уже совсем стемнело) нас повели в столовую, где ждал банкет. И вот тут-то американцы превзошли все ожидания. Наши матросы – да и, что греха таить, все остальные – ошарашено взирали на длинные столы, заставленные яствами. Огромные, целиком зажаренные в духовых шкафах птицы – как потом выяснилось, это были индейки, жаркое, несколько блюд из рыбы, сыры, непривычные открытые пироги, кувшины с апельсиновым соком, и много фруктов, порой нам совсем незнакомых. Было и спиртное – виски, цветом напоминавшее коньяк, но по крепости превосходившее водку. И хотя несколько общих тостов было поднято, спиртным никто не увлекался – таково было строжайшее указание командиров, и некоторые матросы с явным сожалением посматривали на фигурные бутылки, опустошенные едва ли наполовину. Мне, впрочем, было все равно – я запивал все свежим апельсиновым соком. Вейхштейн, похоже, памятуя о своем конфузе на банкете перед отправкой, тоже ограничился несколькими глотками виски, после чего тоже обратил основное внимание на сок.
– На таких харчах воевать можно, – прогудел Данилов, обгладывая исполинских размеров индюшачью ногу. – Слышь, Фащанов, а ты нас когда индюками кормить будешь? А то все каши у тебя…
– Да ты и на каше вон какой здоровый вымахал, а если индюками питаться станешь, по тебе и вовсе ни одна вражья морда не промахнется, – беззлобно ответил кок, расправлявшийся с солидным куском лосося.
Матросы засмеялись.
– Тост! Тост! – разнесся голос от командирского стола.
Со своего места, держа в руке широкий стакан с виски и кубиками льда, поднялся командир базы Датч-Харбор. Смысл его речи сводился к тому, что он гордится встречей с русскими подводниками, восхищается смелостью экипажей, и сделает все от него зависящее, чтобы наш сверхсложный поход увенчался успехом. А потом, переведя дыхание, командир вдруг преподнес нам сюрприз. Подняв стакан, он громовым голосом – такой, наверное, никакая буря не заглушит – на ломаном русском рявкнул:
– За побъеду!
И одним глотком осушил бокал – только кубики льда звякнули.
Что тут началось! Командиры зааплодировали, матросы – что наши, что американцы – восторженно взвыли.
Словом, вечер прошел, как принято говорить, "в теплой и дружественной обстановке".
А утром – ночь мы провели на суше, в американских казармах – началась работа.
Дел предстояло переделать немало. Во-первых, на лодках обнаружилось множество мелких неполадок: любую из них легко можно было исправить в море, но в базе, без помех, это было делать гораздо удобнее. Во-вторых, торпедисты извлекли торпеды из аппаратов, проверили и заново все смазали – эту процедуру им нужно было проделывать регулярно. В-третьих, нужно было пополнить запасы топлива и масла, продовольствия, питьевой воды, лекарств, запасных частей. Нашлась работа и нам с Вейхштейном: оказалось, что наши грузы были уложены не совсем удачно, что пусть не сильно, но сказывалось на остойчивости лодки. А значит, влияло на скорость и на мореходные качества, вызывало повышенный расход топлива. Мириться с этим Гусаров не хотел, поэтому пришлось все извлечь, и загрузить снова. Сложность заключалась в том, что американцы не должны были узнать об "особом" грузе, предназначенном для ангольского объекта. Для этого нам пришлось укрывать ящики и коробки брезентом и мешковиной – только бы никто не увидел маркировку на контейнерах – а саму повторную погрузку мы провели поздно вечером.