Variant
Шрифт:
— Ради такого стоило вернуться!
Хотеть значит мочь. Глава 20.
Любовь — это глагол. И означает действие.
Цинна был прав — им действительно не дали насладиться друг другом.
О том, что псы Демиурга уже почти у порога, знали оба — оставалось только ждать. Но эти несколько часов в сюрреалистичной роскоши нью-йоркского пентхауса для новобрачных сблизили их больше, чем все предыдущие ночи и дни.
В этом, почти театральном великолепии, среди шелков, ковров и канделябров, Северянин поймал себя на мысли, что только теперь начинает принимать всерьез свою новую жизнь. По-настоящему всерьез — так, как веками не-мертвые принимают окончательную смерть. Его долгое существование в череде эпох стало вдруг казаться ненатуральным, словно все происходило на сцене или на экране.
И посреди всей этой мишуры единственным настоящим были его женщина с го ребенком во чреве и то чувство, которое он испытывал к ней.
К ним обеим…
Речь шла не о любви, вернее — не только о любви. Хотя, именно она, поначалу принятая им за сексуальное притяжение и любопытство, азарт обольщения и ревность собственника, заставляла трепетать его мертвое сердце при одной мысли об этой смертной. Викинг тогда даже стал видеть сны, как при жизни, словно это он сам был одурманен афродизиаком крови вампира.
Это было ново, забавно и очень развлекало. Пока Арн не осознал, что чувствует, как живой. И больше того — чувствует себя живым!
Не человеком, нет. Человек не обладал и десятой долей восприятия и возможностей, доступных вампиру.
Но в том-то и состоял парадокс! Не-мертвые видели этот мир гораздо полнее и многограннее, но не могли насладиться им так, как люди — эмоционально, трепетно, всем сердцем… Именно эта способность к нему и вернулась.
С появлением в его не-жизни маленькой упрямой провинциалки, оказавшейся удивительным и загадочным существом, его мир изменился. Вампир испытал многое из того, чего желал и страшился — и все это неразрывно было связано с Олив. Она нарушила привычное существование вечного викинга, поплатившись за это потерей собственного мира.
Золотоволосая солнечная девочка не захотела вписываться в стандартную схему взаимоотношений с вампирами, становясь любовницей выбравшего ее более сильного и древнего, со всеми вытекающими последствиями. Ее не устраивало, что у влюбленной в пьющего кровь есть только два варианта завершения недолгой жизни: обычная смерть или смерть с обращением. И, поскольку терять ей было нечего, фея поднапряглась и перевернула все с ног на голову, чудесным образом изменив своих любимых и создав свой мир.
Магия взбалмошной феечки чудесным образом стала сильнее вампирской крови и жажды Зверя, потому что ее кровь оказалась для не-мертвых не просто желанным десертом, а мощным катализатором их трансформации! И вкусившие ее попались на собственную удочку, потому что совершенно не были готовы к такому повороту событий.
Первым оказался он — тысячелетний викинг Рорик Арнбьорн, прозванный Северянином. Древний вампир, полюбивший смертную и не решившийся ее обратить, получивший за это в подарок солнечный свет, новую реальность и возможность стать отцом…
Хотя… нет. Как раз первым-то Арн и не был.
Поэтому всегда знал, что вампирская кровная связь не даст забыть настоящего «первооткрывателя» ни ему, ни его возлюбленной. Этого грустного, злопамятного, насмерть влюбленного Пьеро, в безумном своем соревновании за право главенства в вампирской иерархии и в постели Олив решившегося на тотальный апгрейд темной кровью свирепой богини. Или, как выяснилось позже — крови и силы Предвечных.
*
Вырвавшись из этих воспоминаний, сознание викинга, запертое в обездвиженном теле, выплеснулось яростью и возмущением.
Но касания нежных рук и две пары устремленных на Северянина обеспокоенных глаз, наполненных тревогой и слезами, заставили его взять себя в руки сосредоточиться.
То что он увидел, наполнило его гордостью и признательностью: в немом единении над ним склонились его сестра и его дитя — Одри и Эмбер — от былой вражды которых не осталось и следа. Он чувствовал их преданность и заботу.
И то, что его наследие — Эмбер — в целости и сохранности — стало настоящим облегчением, ведь отправившись с Олив на Манхэттен, он не мог контролировать происходящее, не мог помочь ни ей, ни ее созданию — Тине.
Сейчас он знал, что все в порядке, но расслабиться все равно не мог, потому что отчего-то совершенно не слышал свою фею…
Разлепив онемевшие губы, Арн хрипло выговорил:
— Это был обещанный тобой «минимум», Одри? За что ж ты меня так… любишь?
В ответ вампирши сквозь слезы рассмеялись:
— Сейчас все придет в норму, потерпи, — всхлипывая, погладила его по каменному плечу Эмбер.
— Это ж был опытный образец, брат! Прости, пожалуйста… — Одри отвела было виноватые глаза, но не выдержала, схватила его за руку и прижала пальцы к своим губам.
Внимательно вглядываясь в лица женщин, Северянин медленно спросил:
— Все получилось? Демиург уничтожен?
— Демиург? — в глазах Одри промелькнула растерянность, а Эмбер напряглась. — Да… его больше не существует…
— Врешь, — последовал жесткий ответ. — Я не чувствую его смерти. Его настоящей, окончательной, вампирской смерти.
Северянин попытался подняться, но безуспешно — скривился и скрипнул зубами, леденея взглядом.
— Брат… Арн, успокойся — нас же там не было!! Скоро все увидишь своими глазами и услышишь объяснения из первых уст!
— Значит, он все-таки не уничтожен, — разочарованно процедил сквозь зубы вампир закрывая глаза.
Эмбер, успевшая заметить сверкнувшее в них бешенство, быстро добавила:
— Скоро сможешь убедиться лично, что твоя фея очередной раз наплевала на все законы природы и доказала, что для нее нет ничего невозможного!
— А почему здесь нет ее самой? — после короткой паузы напряженно поинтересовался викинг.
— Она устала, брат! Очень устала. К сожалению, сейчас ей, как и тебе, не может помочь ни Кристин, ни колдун. Она просто спит. С ней Цинна, и… все будет хорошо — это же ее мир!