Чтение онлайн

Нет.

– Экспеллиармус!
– воскликнула она, вкладывая в заклинание всю свою силу. Два яростных взмаха – у Розье из рук вырвалась палочка, у Мальсибера вместе с ним, а их самих отшвырнуло назад, сбило с ног мерцающей вспышкой, и Лили повторила еще дважды: - Экспеллиармус! Экспеллиармус!
– и в конце концов сжала в руке все четыре волшебные палочки.

Слизеринцы пытались подняться на ноги – там, внизу, ближе к подножию холма; мотали головами, чтобы разогнать туман перед глазами и стряхнуть с себя снег, и только Эйвери все еще валялся без сознания.

– Что, сосунки, утерлись?
– выдохнула она, а потом заклинанием услала их палочки как можно дальше и выкрикнула: - Ищите-ищите, рвите жопу!

Ремус тоже пытался встать. Лили помогла ему подняться, а затем перекинула его руку через плечо и, пошатываясь и спотыкаясь, повела своего пострадавшего вверх по склону, подальше от этих валунов. По снегу срезала путь до вершины – там свирепствовал ветер, но навалившийся на нее Ремус прямо-таки излучал тепло… оно просачивалось сквозь все слои одежды, через двойной комплект мантий и зимних плащей, а его запястье и вовсе казалось лихорадочно-горячим.

– Я… поражен, - с трудом прохрипел он.
– От тех камней… было куда больней, чем от Круциатуса Мальсибера. Только в руку мне попал, мазила придурочный…

– Ты, главное, не останавливайся, - буркнула Лили.

Они добрались до арки, ведущей во внутренний двор, и нырнули под ее каменный свод. На булыжнике было легко оступиться – то лед под ногами, то грязная снежная каша…

– Вот видишь, - пробормотала Лили – изо рта поднялось облачко пара; внутренний двор вокруг казался вымершим – молчал даже выключенный из-за холодов фонтан.
– Северус так и не появился. Он меня совсем возненавидел.

Чтобы не поскользнуться на ступеньках, Ремус выставил вперед руку и оперся о дверной косяк. Дальше начинался коридор.

– А ты его ненавидела? Ну, когда он назвал тебя… тем словом?

– Да. И очень долго, - она смотрела вниз – их обувь оставляла мокрые следы, пятная грязный пол подтаявшим снегом.

– Но твоя привязанность к нему от этого никуда не делась, так ведь?

Она заглянула ему в лицо – насколько это было возможно, потому что рука Ремуса по-прежнему лежала у нее на плече, – и увидела грустную, усталую улыбку. И раннюю седину – зимний свет посеребрил несколько волосков. И тогда Лили впервые задалась вопросом: откуда он так много знает о прощении? Раньше ей всегда казалось, что прочитал в книжках – поэзия, философия или что-то в этом роде, но не в шестнадцать же лет… что с ним такого произошло? Кто заставил его узнать, каково это – когда тебя так горько обидел родной человек?

– Я знаю, - сказал он, - одно чувство другое не отменяет. И ты его простила. Если он сейчас на тебя злится, то рано или поздно остынет, и вы снова помиритесь. Так уж устроены люди.

Лили закрыла глаза. Колени подгибались – не поддерживай она Ремуса, наверняка бы отшатнулась, а там оступилась и грохнулась.

Даже забавно, как порой ранит в самое сердце такая вот попытка приободрить… доброта, которая причиняет больше боли, чем самая изощренная жестокость. Одной своей кротостью и тихой улыбкой Ремус умудрился справиться там, где оказались бессильны годы и годы рефлексии, долгие часы, проведенные в самобичевании; где ничего не добился даже Северус с его безжалостной прямолинейностью.

Только смерть заставила ее снова заговорить с Северусом. Она помирилась с ним только тогда, когда потеряла все на свете.

И Ремус сказал, что это неправильно.

В глазах замерли слезы – словно пошел трещинами озерный лед.

– Лили?
– ее пальцы разжались, чуть не соскользнули с запястья Ремуса – но он все еще опирался на ее плечо и, чуть-чуть развернув кисть, легонько сжал ее руку.
– Слушай, по-моему, все не так плохо, как тебе…

– Давай я отведу тебя в лазарет, - голос казался неустойчивым, точно башня из кубиков.
– Круциатус – это тебе не шлепок по ладони.

Секундная пауза.

– Хорошо, - согласился Ремус, выпуская ее запястье.

Они шли по коридору вместе, но Лили не замечала ничего вокруг – будто глаза вдруг повернулись в орбитах и уставились внутрь черепа, позволяя ей заглянуть в себя, выхватывая из прошлого одно воспоминание за другим. Тогда, в самом начале, когда она перенеслась во времени и впервые увидела Северуса, единственной ее мыслью было: “Возможно, на этот раз мне удастся его остановить”. Она даже думала, что опоздала, пока не разобралась, кто перед ней; а потом беспокоилась все больше о том, как уберечь его от формального вступления в ряды Пожирателей – потому что знала, что по-настоящему он к ним никогда уже не присоединится.

Но все равно не понимала главного. Ты можешь вернуться назад во времени и вольно или невольно изменить какие-то события в своей жизни. Но чтобы переломить ее курс – сменить само направление, в котором она движется, – тебе придется измениться самому.

Ты всегда где-то да напортачишь. И, возможно, даже совершишь одну и ту же ошибку дважды. Но если ты ничего не сможешь с ней сделать и во второй раз – значит, ты и впрямь безнадежен.

И больше она такого не допустит.

На этот раз – ни за что.

***

Как же эти двое ненаблюдательны. Люпин еще куда ни шло, но Лили… Она прошла через войну – могла бы и научиться обращать внимание на то, что творится вокруг.

– Северус так и не появился, - сказала она.
– Он меня совсем возненавидел.

Ее голос прозвучал тускло и безжизненно; не так, как если бы она пылала праведным гневом или напрашивалась на жалость. Она просто констатировала факт.

“Ну а как еще она могла понять твое поведение?
– спросил он у себя – и сам же себе ответил, глядя ей вслед: - Нет, это вовсе не ненависть”.

Хотя он и разозлился, да. Тот ее разговор с Поттером в ванной старост – и потом, когда она склонилась над ним, проверяя пульс… и наверняка подсаживалась на каждом занятии к нему, к этому выходцу из ада, и машинально дотрагивалась до него по извечной своей привычке… Эти мысли и без того выводили Северуса из себя – а потом к ним примешались настоящие воспоминания, о том, как это было в прошлом. Лили в середине той четверки – идет в Хогсмид, заливается смехом, и ее рыжие волосы струятся по спине… Лили на свадебных снимках в “Пророке” – от всех ее живых красок осталось только черное и белое, а ее улыбка…