Чтение онлайн

– Как видите, у него на груди крест «За выдающиеся летные заслуги», – сказала канадка.

Джепсон положил фото на стол перед собой.

– Январь сорок пятого года, – напомнил он.

– Седьмого января сорок пятого года мой дед сидел за штурвалом «Ланкастера», – кивнула головой Элисон. – Экипаж называл свой бомбардировщик «Милый Дядюшка Виктор».

После этого за дело взялся Фрэнк Бэйн. Это была та область знаний, в которой он был экспертом. Голова Бэйна была выбрита – эта прическа теперь заняла место зачесов, которые делались для того, чтобы скрыть появляющуюся лысину. Как только он заговорил, Бен понял, для чего Элисон привела его с собой. Рассказывая о том, что произошло 7 января 1945 года, журналист не пользовался никакими заметками. Он просто излагал факты в том виде, в котором они были ему известны:

– При атаке немецкого ночного истребителя у «Ланкастера» был поврежден один из внешних двигателей. Это произошло во время рейда на Берлин. Двигатель заменили на новый, и экипаж поднял машину в воздух, чтобы проверить его. Обычная рутина – им предстояло перелететь с базы ВВС в Лиденхолле, Ноттингемшир, на базу в Бенсоне, Ланкашир. Расстояние – не больше сотни миль. До этого экипаж участвовал в нескольких операциях над Германией и благополучно возвращался на базу. Но над Дербиширом с самолетом что-то произошло. Он врезался в Айронтонг-хилл в десяти милях отсюда. Экипаж состоял из семи человек, и пять из них погибли при столкновении.

В своих бумагах Купер отыскал список экипажа. Семь имен. Пока знакомым было только одно – имя пилота Дэниела Мактига.

– Минуточку, – сказал Бен. – Кто из членов экипажа погиб?

– Прежде всего, радист, сержант Гарри Грегори, – ответил Бэйн.

– Понятно. – Купер поставил рядом с этим именем небольшой крест.

– Бомбардир Билл Ми, верхний стрелок Алек Гамильтон и хвостовой стрелок Дик Эббот – все они были сержантами Королевских ВВС.

– А кто еще?

– Один из поляков, – ответил Фрэнк. – Штурман. Лейтенант Клемент Вах.

– Если не считать мистера Мактига, то в живых остался еще один, – заметил Купер.

– Правильно.

– Последний выживший был бортинженером. Но я не знаю, как правильно произнести его имя.

– Лукаш, – подсказал Бэйн. – Как гуляш. Последнего выжившего звали лейтенант Зигмунд Лукаш.

Грейс Лукаш заметила, что Зигмунд больше не проявляет интереса к посещению Дома комбатантов, польского варианта ветеранского клуба, и ее это радовало. Нынче старые солдаты и летчики говорят только о войне и смерти и больше ни о чем. Такое впечатление, что шестьдесят лет, которые они прожили с 1945 года, превратились для них просто в двухнедельный отпуск с передовой. Грейс помнила, как один бывший десантник, здорово перебравший водки в клубе, сказал, что никогда не чувствовал себя таким живым, как перед лицом смерти. И сейчас эти старые солдаты продолжали все то же – стояли в очереди на свое последнее путешествие, на свою последнюю поездку в неведомое. Только на этот раз их транспортом будет катафалк.

Было время, когда Зигмунд и его приятели интересовались внутренней политикой Англии. Они могли бесконечно обсуждать то, что казалось им невероятной апатией британцев, которые редко ходили на выборы, не говоря уже о том, чтобы слушать и обращать внимание на то, что им говорили политики.

– Они не изменились со времен Уинстона Черчилля, – сказал однажды Зигмунд.

– Но, папа, прошло уже шестьдесят лет, – заметил Питер.

– Вот и я о том же! – воскликнул старик. – С того времени они все катятся по наклонной.

Но такие разговоры случались в те времена, когда он еще говорил по-английски.

Старику нравилось, когда Грейс ощущала себя иностранкой. Это было неприятное ощущение, к которому она так и не смогла привыкнуть после того, как вышла замуж за Питера. Ее девичья фамилия была Вудворд, и она никогда не задумывалась о своей национальности. Она была британкой, а это значило, что о национальности можно было не думать. Но в один прекрасный день ее фамилия поменялась на Лукаш, и люди стали относиться к ней по-другому, как будто она заново родилась иностранкой. Даже те, кого она знала всю свою жизнь и с кем ходила в школу, поверили в то, что она забыла свой родной язык.

Ну а потом, после несчастья, произошедшего шесть лет назад, Грейс неожиданно обрадовалась, что ощущает себя иностранкой. Теперь, когда она въезжала в магазин и покупатели замолкали, она верила, что это все из-за ее имени, из-за которого люди относили ее к жительницам Восточной Европы в поисках убежища. Таких теперь появилось множество, особенно в пансионатах на Бакстон-роуд.

В последнее время миссис Лукаш часто читала в газетах, что целые группы женщин с детьми из Восточной Европы заходили в магазины в местных деревушках якобы для того, чтобы спросить, как пройти куда-либо. Так они отвлекали внимание продавцов, а дети в это время воровали товары с полок. Грейс была уверена, что все это правда. В любом случае большинство этих людей были цыганами, а Идендейл страдал от проблем с ними уже много лет. Однажды один из их таборов припарковал свои грузовики и передвижные дома на большой поляне возле Куинс-парк. С того места, где она жила, миссис Лукаш хорошо были видны их веревки с сохнущим бельем и играющие в кустах дети; она наблюдала, как их собаки носятся по окрестностям и как день ото дня растет гора мусора в одном из углов поляны. Это было все равно что наблюдать за наступлением зимы и постепенным исчезновением привычного окружающего пейзажа. Грейс как бы ждала, когда вновь выглянет солнце и округа опять примет аккуратный и респектабельный вид. Она испытывала чувство бессилия и нетерпения, ожидая, когда же этот раздражающий фактор исчезнет из ее жизни.

И вот наконец в одно прекрасное утро цыгане исчезли еще до того, как взошло солнце, оставив после себя поляну, покрытую грязью, и горы мусора, разбросанные по обочинам дороги. Какое Грейс было дело до того, куда направился этот табор? А какое ей было дело до того, куда исчезает снег? Снег таял и возвращался в почву, и все остальное было не важно. В природе существовал некий ритм самоочистки, который успокаивал миссис Лукаш.

Она отвернулась от окна, и на глаза ей сразу же попалась фотография семейства Лукашей. Она с Питером, Кристина с Зигмундом и внуки у их ног. Когда-то, еще до того, как они поженились, Грейс попыталась уговорить Питера сменить фамилию. Ей казалось, что так будет лучше для их будущих детей. Лукас – вот удачный вариант, сказала она тогда. И поменять надо будет только написание, потому что произношение остается почти таким же. Тогда Питер сказал «нет», и сказал это таким тоном, которого она раньше от него никогда не слышала, который заставил ее крепко задуматься, а потом раз и навсегда отказаться от споров по этому поводу. Он никогда не объяснял ей своего решения, а она никогда не спрашивала его об этом.

Грейс смотрела на лицо старика Зигмунда, на его гордый поворот головы и прямой взгляд. С годами Питер становится все больше и больше похожим на отца. Иногда, если его жена приглядывалась достаточно внимательно, она видела, как меняется выражение его глаз, когда отец называет его «Пьётр». Миссис Лукаш никогда не могла добиться от него такого взгляда, даже в самые интимные моменты их жизни. И не важно, сколько раз подряд она шептала его имя, – вызвать такую гордость в его взгляде она была не способна. Английское имя Питер никогда не производило на него такой эффект, как его польский вариант. Женщине вдруг захотелось попробовать добиться этого эффекта, назвав его «Пьётр»… Но она знала, что уже слишком поздно менять устоявшиеся привычки.

Услышав звук подъехавшей машины, Грейс быстро подкатилась к окну. У тротуара, рядом с их живой изгородью, притормозил «Форд». Она увидела светловолосого мужчину на водительском месте. Это был не Эндрю. Из машины вылезла женщина, и они с миссис Лукаш на мгновение встретились глазами, а потом незнакомка отвернулась и прошла в третий по счету дом от их дома. Водитель помахал ей рукой и уехал. Грейс выдохнула. Это не она. Пока не она…

Фрэнк Бэйн замолчал, чтобы убедиться, что его все еще слушают. Элисон Моррисси не отводила глаз от старшего суперинтенданта Джепсона. Казалось, что она пытается взглядом заставить его слушать, хотя Купер знал Джепсона достаточно хорошо, чтобы понять, что тот давно уже отключился от разговора. Наверное, он просто заранее решил, какое время сможет уделить этой беседе. Бену было интересно, сколько Элисон еще осталось сидеть здесь.