Возмездие
Шрифт:
Ему возражал Мрачковский. Он был покорён беззаветной решимостью комсомольцев и сам заражался их энтузиазмом. Нет, эти орлята ещё скажут своё слово!
Каменев был сердит и удручён. Его отросшие сырые щёки дрожали от негодования.
— Нет, товарищи, так работать невозможно. Вот что мне отвечать Льву Давидовичу? Что? Подскажите!
В этот же день к Зиновьеву был вызван Котолынов и там с ним не успел разминуться Натан Лурье, приезжавший из Челябинска. Хозяин дачи представил гостя из Берлина так: «Товарищ от Льва Давидовича». Оставшись с Зиновьевым с глазу на глаз, Котолынов затронул деликатнейшую тему: уместно ли блокирование с фашистами? Зиновьев расхохотался:
— Дорогой мой, вспомните Лассаля. Ради интересов революции он пошёл на сотрудничество с Бисмарком!
Ревизия Каменева вылилась в обыкновенный начальственный «распёк» из Центра. Заглаживая свою вину, заговорщики проявили торопливость, и Николаев, второй раз попав в руки охраны Кирова, едва не завалил всю ленинградскую организацию…
«Я действительно являлся членом объединённого троцкистско-зиновьевского центра, организованного в 1932 году.
Троцкистско-зиновьевский центр ставил главной своей задачей убийство руководителей ВКП(б) и в первую очередь убийство Сталина и Кирова. Через членов центра Смирнова и Мрачковского центр был связан с Троцким, от которого были получены прямые указания по подготовке убийства Сталина.
Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединённого центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде.
Это поручение мною было дано осенью 1932 года в Ильинском».
Таким образом в СССР, по примеру Гитлера, готовился «День длинных ножей».
Недалёк был час, когда сама идея русских коммунистов создать рай для трудящихся в одной стране должна была утонуть в новых реках крови.
Русскому народу удалось вывернуться после катаклизмов 1917 года.
После 1933 года, когда в Германии соединились Троцкий с Гитлером, спасения русским не виделось. Слишком великий накопился опыт, слишком могущественные собрались силы!
Русские были объявлены лишним народом на планете. Их национальная участь была определена раз и навсегда.
Для суда избрали помещение в самом центре Москвы — Октябрьский зал Дома Советов.
У правой стены, боком к зрителям, сделали временную выгородку: за невысоким деревянным барьером в четыре ряда поставлены скамьи. В стене за выгородкой почти незаметная дверь, за нею — помещение для охраны и подсудимых (там их, в частности, будут кормить во время перерывов). Напротив, у левой стены зала, небольшой стол для государственного обвинителя.
Рано утром незаметная дверь в стене распахнулась и конвой стал заполнять выгородку теми, кого сегодня будут судить. Потолкавшись, они уселись в четыре ряда: Зиновьев, Каменев, Бакаев, Евдокимов, Пикель, Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян, Рейнгольд, Дрейцер, Берман-Юрин и другие, всего 16 человек. Трое красноармейцев, вооружённых винтовками со штыками, замерли возле деревянного барьера.
Подсудимые осваивались с обстановкой: негромко переговаривались и беспокойно вертели головами, поглядывая на большой безлюдный зал. Из фойе доносился приглушённый шум большого скопления публики. Сейчас зрители ринутся заполнять ряды.
Зиновьев, болезненно морщась, расстегнул ворот сорочки и потирал дряблую шею. Его мучила астма. Он пристально всматривался в переполненный зал, отыскивая кого-то глазами. Время от времени он с раздражением выговаривал сидевшему рядом Мрачковскому. Несколько раз он гневно махнул рукой, приказывая ему замолчать.
После перерыва Мрачковский уже не стал садиться рядом с Зиновьевым.
Обвинительное заключение прозвучало страшно: террор. Зрительный зал затаил дыхание. В деревянном загончике сидели знаменитые люди, которых народ привык видеть в президиумах и на трибунах. Они были всесильны. Самый главный из них, самый пламенный, ещё совсем недавно неистово вопил на всю планету своим тонким бабьим голосом: «Мы прольём океаны крови!» И проливали, и еще бы лили… Сейчас, в загородке, под конвоем, они выглядели жалко, обречённо.
Вышинский блистательно проделал трудоёмкую работу государственного обвинителя. Он показал себя юристом высочайшего международного класса. Под его разящими вопросами подсудимые буквально корчились. Зрители, битком набившиеся в зал, слушали с замирающим дыханием. Они увидели не прославленных политиков, а уголовную шушеру, самым подлым образом прорвавшуюся к власти в такой великой замечательной стране.
Это впечатление от ничтожности людишек, собранных в деревянной выгородке под охраной штыков, усиливалось с каждым днём, по мере того, как судебное разбирательство продвигалось к концу, к объявлению приговора.
Последнее слово каждого из подсудимых звучало, как горькое сожаление и полное слезливое раскаяние. Все говорили долго, убеждая суд проявить к ним милосердие.
Мрачковский распространился о своей боевой биографии и выразил запоздалое сожаление в том, что в своё время «не послушался предостережений товарища Сталина». Своё отчаянное выступление он завершил признанием того, что за свои преступления перед народом и страной заслуживает расстрела.
Каменев, начав говорить, вдруг сел и закрыл лицо руками. Сделав усилие, он всё же поднялся и продолжил речь:
— Пролетарская революция десять лет предоставляла нам возможность исправить свои ошибки. Но мы этого не сделали. Я трижды был возвращён в партию. Я был возвращён из ссылки по одному лишь моему личному заявлению. После всех моих ошибок мне доверяли ответственное поручение и посты. Я стою сейчас третий раз перед пролетарским судом по обвинению в террористических намерениях, замыслах и действиях. Дважды мне была сохранена жизнь. Но всему есть предел, и этот предел мы исчерпали…
Он заявил, что любой приговор суда примет, как заслуженный и справедливый.
Сильно разговорился в последний раз Зиновьев.
— Что я могу сказать в свою защиту, если слева от меня сидит фашистский террорист, засланный из Германии, такой, как Натан Лурье, а справа Ольберг, тоже засланный из Германии? Мы превратились в настоящий филиал гестапо!
Раскаиваясь, он нисколько не жалел себя.
— Мой извращённый большевизм быстро превратился в антибольшевизм. Через троцкизм я стал фашистом. Троцкизм — это разновидность самого оголтелого фашизма!
В тот день, 27 августа, отговорили все, кто находился в загородке. Вечером суд удалился в совещательную комнату.