Чтение онлайн

Он почему-то удивленно погладил прядь ее волос, еще удивленнее тронул щеку и быстро ушел.

А она, слушая скрип снега под его сапогами, смотрела, как столбом толклись искры, точно волшебные мушки, как струйки разбивались на стеклянные горошины, ударяясь о ветвь.

Колоколов улетел в Иркутск.

Через неделю Ася и Славка, присоединившись к геологам, ушли в тайгу.

Неожиданно для всех уволился из совхоза и тоже ушел к геологам шофер Космач.

Я каждое утро просыпаюсь от счастья.

Будто мягкая белая ветвь черемухи шлепнет меня по лицу, и я в радостном испуге открываю глаза.

Я встречаюсь с жизнью, как с чудом.

Сияет солнце, плывет тополевый пух, сверкают в испарине листья.

Тусклая, горячая крыша вдруг начинает вспыхивать серебряной рябью капель, извивами струек, еще миг — и она засияла, загудела: грянул золотой дождь. Солнце поджигает капли, и воздух полон искрами.

Белый голубь лежит в желобе. Под вольной птицей бушует поток, а она купается, нежится, вытягивает то одно крыло с алой лапкой-веточкой, то другое, и по ним барабанят капли.

Я говорю: «Я встречаюсь с тобой, как с чудом!»

Где-то смеется ребенок. Выхлестывая лужи, пробегают машины. На близком вокзале гулко пыхтят паровозы. Рокочет станками и моторами завод. Люди прыгают через пенные ручьи. А над ними, выше дождя, выше тучи, огромным копьем устремилась куда-то ввысь белая полоса. Она все удлиняется и удлиняется. Точно копье, жгуче сверкая лучезарным наконечником, несется к солнцу. Самолет уже так высоко, что не слышен его голос.

А где-то еще выше, в неведомых безднах, бешено мчится первый космический корабль. В нем уже есть, есть кабина для тебя, звездоплаватель. Она пока еще пуста.

А здесь, на земле, в бурлящих желобах бьют звонко тугими крыльями голуби.

Я каждое утро просыпаюсь от счастья!

Полог палатки был откинут, и Славка видела, какая на земле глухая ночь, как темно на полянах и в березняках. Низко над сопкой золотился месяц, а напротив него, тоже над сопкой, ярко переливалась звезда. Месяц печально смотрел на звезду, звезда — на месяц.

О, как тихо, глухо и пусто.

Но нет, нет — вся ночь, вся тьма, вся речная пойма полны птичьего гомона, тюрлюканья, теньканья, посвистов, звона кузнечиков. Это рядом с палатками невидимо жил и звучал пышный луг.

В палатке на земле уложены доски, на досках — спальные мешки. Рядом легко дышит Ася, у стенки похрапывает дородная повариха Максимовна, которая всю партию геологов считает своей семьей.

Не спится Славке... И чувствует она себя такой одинокой, такой заброшенной. Она вылезла из мешка, села, поджав ноги. В темноте проступали смутные очертания белых и темных палаток, натянутый на столбах брезент. Под этим навесом длинный стол из двух досок. На сучки сосенок надеты кастрюли, кружки, ведра — хозяйство Максимовны. На ветвях под легким ветерком шевелятся платки, полотенца, рубахи, портянки.

Где-то в темноте фыркают лошади, щиплют траву, глухо топают и брякают привязанными к шеям консервными банками с камешками.

Из темноты несет болотной сыростью, запахом шиповника, над ухом пищат комары. Должно быть, около устья ключа в сухостойных лиственницах рявкнул гуран. «Гхао-гхао», — на кого-то сердился он.

Славка резко задернула полог, торопливо застегнула его на палочки-пуговицы и залезла в спальный мешок.

На низенькую палатку села какая-то птаха, молча поскребла по полотну коготками и фыркнула крылышками — улетела.

И такой одинокой и бесприютной показалась эта птица, улетевшая в пучину таежной ночи, что Славка зажмурила глаза и, как улитка, с головой спряталась в спальный мешок...

Будто вот только закрыла глаза, и сразу же проснулась. Солнце просвечивало белую палатку, по стене ее елозила кружевная тень березки, виднелись ползающие с той стороны слепни. Палатка была пятнистой от росы, точно ее взбрызнул дождик.

Славка отбросила волглый полог, вкатились запахи трав и цветов. Всходило солнце. Пропорхнула красноухая овсянка с лимонно-желтым брюшком, юркнула в густой березняк.

У небольшого костерика уже сидел Василий Петрович Скрынченко. Еще никто не мог встать раньше его. Вчера Славка ложилась спать и видела: сидит во мраке у костра сутулый, небольшой, недвижный Петрович. Выглянула сейчас — опять сидит в той же позе, точно и не уходил спать.

У него маленькие глазки, лицо иссечено морщинами. Петрович говорил редко, все больше молчал. Будто он все думал и думал какую-то бесконечную, невеселую думу.

Сестры почему-то любили его, а почему — и сами не знали. Может быть, он вызывал у них смутную, непонятную жалость? Когда он недвижно сидел у костра, от его фигуры веяло печалью одиночества.

Сестры знали, что он старый, опытный геолог, что у него нет семьи, а палатка, тайга, костер — его основной дом.

Никто и нигде не ждал его.

Знали сестры и о некоторых его чудачествах. Так, например, он очень любил помогать молодоженам. Узнав о свадьбе, он привозил молодым богатые подарки, почти целое приданое, а потом сидел на свадьбе, курил махорку, пил крепкий чай — вина он в рот не брал — и, довольный, молча усмехался.

Покупать книги было его второй страстью. Говорили, что комнатенка его в Чите до потолка забита ими. Будто он даже спал на ящиках с книгами.

Этот холостяк до смешного был рабом многолетних мелких привычек. Вот уже двадцать лет он брал с собой в экспедиции, рюкзак, сшитый по его чертежам. Внутри рюкзака было пришито несколько карманов. В одном двадцать лет лежали голубые, и только голубые платки, в другом — коричневые, и только коричневые, носки, в третьем — нитки, иголки, пуговицы, наперсток, в четвертом — плиточный чай, в пятом — пачки махорки. Сердцевину рюкзака составлял брезентовый мешочек с бельем...

Этот двадцатилетний порядок был нерушим. Никогда носок не попадет в карман для платков, никогда платок не будет куплен белый.