Чтение онлайн

Ламповый, непогашенный

свет посреди дневного.

Будто свидетель лишний

или двойник дурного –

жалостный, электрический

свет посреди дневного.

Сердце не потому ли

счастливо, но в печали?

Так они и уснули.

Света не выключали.

Проволочкой накалившейся

тем еще безутешней,

слабый и электрический

с вечера похудевший.

Вроде и нет в наличии,

но что-то тебе мешает.

Жалостный электрический

к белому примешался.

«Теряя свою независимость…»

* * *

Теряя свою независимость,

поступки мои, верней, видимость

поступков моих и суждений,

уже ощущают уздечку,

и что там софизмы нанизывать!

Где прежде так резво бежалось,

путь прежний мешает походке,

как будто магнитная залежь

притягивает подковки!

Безволье какое-то, жалость…

Куда б ни позвали – пожалуйста,

как набережные кокотки.

Какое-то разноголосье,

лишившееся дирижера,

в душе моей стонет и просит,

как гости во время дожора.

И галстук, завязанный фигой,

искусства не заменитель.

Должны быть известными – книги,

а сами вы незнамениты,

чем мина скромнее и глуше,

тем шире разряд динамита.

Должны быть бессмертными – души,

а сами вы смертно-телесны,

телевизионные уши

не так уже интересны.

Должны быть бессмертными рукописи,

а думать – кто купит? – бог упаси!

Хочу отреченья простого

от черт, мне приписанных публикой.

Монархия первопрестольная

в душе уступает республике.

Тоскую о милых устоях.

Отказываюсь от затворничества

для демократичных забот –

жестяной лопатою дворничьей

расчищу снежок до ворот!

Есть высшая цель стихотворца –

ледок на крылечке оббить,

чтоб шли обогреться с морозца

и исповеди испить.

«Наш берег песчаный и плоский…»

* * *

Наш берег песчаный и плоский,

заканчивающийся сырой

печальной и темной полоской,

как будто платочек с каймой.

Направо холодное море,

налево песочечный быт.

Меж ними, намокши от горя,

темнея, дорожка бежит.

Мы больше сюда не приедем.

Давай по дорожке пройдем.

За нами – к добру по приметам –

следы отольют серебром.

Пасата

Купаться в шторм запрещено.

Заплывшему – не возвратиться.

Волны накатное бревно

расплющит бедного артиста!

Но среди бешеных валов

есть тихая волна –

пасата,

как среди грома каблуков

стопа

неслышная

босая.

Тебя от берега влечет

не предрассудок бесшабашный,

а ужасающий расчет –

в открытом море

безопасней.

Артист, над мировой волной

ты носишься от жизни к смерти,

как ограниченный дугой

латунный

сгорбленный

рейсфедер!

Но слышит зоркая спина

среди безвыходного сальто,

как зарождается волна

с протяжным именем – пасата.

«Пасата,

возвращающая волна,

пасата,

запретны мои заплывы,

но хлынула тишина

возврата,

я обожаю воду –

но что она без земли?

Пустая!

Я обожаю свободу –

но что она без любви,

пасата?

Неси меня, пока носишь,

оставишь на берегу, –

будь свята!

Я встану

и, пошатываясь,

тебя поблагодарю,

но ты растворишься в море,

не поглядев,

пасата…»

«Память – это волки в поле…»

* * *

Память – это волки в поле,

убегают, бросив взгляд, –

как пловцы в безумном кроле,

озираются назад!

«Ты поставила лучшие годы…»

* * *

Ты поставила лучшие годы,

я – талант.

Нас с тобой секунданты угодливо

развели. Ты – лихой дуэлянт!

Получив твою меткую ярость,

пошатнусь и скажу как актер,

что я с бабами не стреляюсь,

из-за бабы – другой разговор.

Из-за Той, что вбегала в июле,

что возлюбленной назвал,

что сейчас соловьиною пулей

убиваешь во мне наповал!

Охотник

Я иду по следу рыси,

а она в ветвях – за мной.

Хищное вниманье выси

ощущается спиной.

Шли, шли, шли, шли,

водит, водит день-деньской,

лишь, лишь, лишь, лишь

я за ней, она за мной.

Но стволы мои хитры,

рыси – кры…

Олень по кличке «Туманный Парень»

Ты отвези меня, Туманный Парень,

к оленям вольным от недотык!