Чтение онлайн

руками вашими,

Я тысячеокий –

очами вашими.

Я осуществляю в стекле и металле,

О чем вы мечтали,

о чем – не мечтали…

Я со скамьи студенческой

Мечтаю, чтобы здания

Ракетой

стоступенчатой

Взвивались в мирозданье!

И завтра ночью тряскою

В 0,45

Я еду Братскую

Осуществлять!..

…А вслед мне из ночи

Окон и бойниц

Уставились очи

Безглазых глазниц.

Лонжюмо

(Поэма)

АВИАВСТУПЛЕНИЕ

Посвящается слушателям

школы Ленина в Лонжюмо

Вступаю в поэму, как в новую пору вступают.

Работают поршни,

соседи в ремнях засыпают.

Ночной папироской

летят телецентры за Муром.

Есть много вопросов.

Давай с тобой, Время,

покурим.

Прикинем итоги.

Светло и прощально

горящие годы, как крылья, летят за плечами.

И мы понимаем, что канули наши кануны,

что мы, да и спутницы наши, –

не юны,

что нас провожают и машут лукаво

кто маминым шарфом, а кто –

кулаками…

Земля,

ты нас взглядом апрельским проводишь,

лежишь на спине, по-ночному безмолвная.

По гаснущим рельсам

бежит паровозик,

как будто

сдвигают

застежку на «молнии».

Россия любимая, с этим не шутят.

Все боли твои – меня болью пронзили.

Россия,

я – твой капиллярный сосудик,

мне больно когда –

тебе больно, Россия.

Как мелки отсюда успехи мои, неуспехи,

друзей и врагов кулуарных ватаги.

Прости меня, Время,

что много сказать

не успею.

Ты, Время, не деньги,

но тоже тебя не хватает.

Но люди уходят, врезая в ночные отроги

дорог своих

огненные автографы!

Векам остаются – кому как удастся –

штаны – от одних,

от других – государства.

Его различаю. Пытаюсь постигнуть,

чем был этот голос с картавой пластинки.

Дай, Время, схватить этот профиль, паривший

в записках о школе его под Парижем.

Прости мне, Париж, невоспетых красавиц.

Россия, прости незамятые тропки.

Простите за дерзость,

что я этой темы касаюсь,

простите за трусость,

что я ее раньше не трогал.

Вступаю в поэму. А если сплошаю,

прости меня, Время,

как я тебя часто

прощаю.

* * *

Струится блокнот под карманным фонариком.

Звенит самолет не крупнее комарика.

А рядом лежит

в облаках алебастровых

планета –

как Ленин,

мудра и лобаста.

1

В Лонжюмо сейчас лесопильня.

В школе Ленина? В Лонжюмо?

Нас распилами ослепили

бревна, бурые как эскимо.

Пилы кружатся. Пышут пильщики.

Под береткой, как вспышки, – пыжики.

Через джемперы, как смола,

чуть просвечивают тела.

Здравствуй, утро в морозных дозах!

Словно соты, прозрачны доски.

Может, солнце и сосны – тезки?!

Пахнет музыкой. Пахнет тесом.

А еще почему-то – верфью,

а еще почему-то – ветром,

а еще – почему не знаю –

диалектикою познанья!

Обнаруживайте древесину

под покровом багровой мглы.

Как лучи из-под тучи синей,

бьют

опилки

из-под пилы!

Добирайтесь в вещах до сути.

Пусть ворочается сосна,

словно глиняные сосуды,

солнцем полные дополна.

Пусть корою сосна дремуча,

сердцевина ее светла –

вы терзайте ее и мучайте,

чтобы музыкою была!

Чтобы стала поющей силищей

корабельщиков, скрипачей…

Ленин был

из породы распиливающих,

обнажающих суть вещей.

2

Врут, что Ленин был в эмиграции.

(Кто вне родины – эмигрант.)

Всю Россию,

речную, горячую,

он носил в себе, как талант!

Настоящие эмигранты

пили в Питере под охраной,

воровали казну галантно,

жрали устрицы и гранаты –

эмигранты!

Эмигрировали в клозеты

с инкрустированными розетками,

отгораживались газетами

от осенней страны раздетой,

в куртизанок с цветными гривами –

эмигрировали!

В драндулете, как чертик в колбе,

изолированный, недобрый,

средь великодержавных харь,

средь нарядных охотнорядцев,

под разученные овации

проезжал глава эмиграции –

царь!

Эмигранты селились в Зимнем.

А России сердце само –

билось в городе с дальним именем

Лонжюмо.

3