Чтение онлайн

к несчастью, принимал за трость.)

Вот ванная.

Что-то странное!

Свет под дверью. Заперто изнутри.

Нет, не верю! Эй, Аэродромов, отвори!

Вот так всегда.

Слышите, переливается на пол вода.

(Стучит.)Нет ответа.

(От страшной догадки он делается

неузнаваем.)

О нет, только не это!..

Ломаем!

Она ведь вчера говорила –

«Если не придешь домой…»

Милая! Что ты натворила!

(Дверь высаживают.)

Боже мой!..

Никого. Только зеркало запотелое.

Перелитая ванна полна пустой глубины.

Сухие, нетронутые полотенца…

Голос из стены:

«А зачем мне вытираться,

вылетая в вентиляцию!»

«Признаю искусство…»

* * *

Признаю искусство

и «Полет валькирий»,

но люблю кукушку

и Ростов Великий.

Жду за кинофабрикой

еле-еле-еле

звон ионафановский

и полиелейный.

Не само искусство,

а перед искусством

схожее с испугом

праздничное чувство.

Перед каждым новым

вам не шелохнуться.

Между каждым словом

с жизнью расстаются!

«Стихи не пишутся – случаются…»

* * *

Стихи не пишутся – случаются,

как чувства или же закат.

Душа – слепая соучастница.

Не написал – случилось так.

Бойни перед сносом

Памяти чикагских боен

I

Я как врач с надоевшим вопросом:

«Где

больно!»

Бойни старые

приняты к сносу.

Где бойни?

II

Ангарообразная кирпичага

с отпечатавшеюся опалубкою.

Отпеваю бойни Чикаго,

девятнадцатый век оплакиваю.

Вы уродливы,

бойни Чикаго –

на погост!

В мире, где квадратные

виноградины

Хэбитага[2]

собраны в более уродливую гроздь!

Опустели,

как Ассирийская монархия.

На соломе

засохший

навоза кусочек.

Эхом ахая,

вызываю души усопших.

А в углу с погребальной молитвою

при участии телеока

бреют электробритвою

последнего

живого теленка.

У него на шее бубенчик.

И шуршат с потолков голубых

крылья призраков убиенных:

белый бык, черный бык, красный бык.

Ты прости меня, белый убитый.

Ты о чем наклонился с высот?

Свою голову с думой обидной,

как двурогую тачку, везет!

Ты прости, мой печальный кузенчик,

усмехающийся кирасир!

С мощной грудью, как черный кузнечик,

черно-красные крылья носил.

Третий был продольно распилен,

точно страшная карта страны,

где зияли рубцы и насилья

человечьей наивной вины.

И над бойнею грациозно

слава реяла,

отпевая,

словно

дева

туберкулезная,

кровь стаканчиком попивая.

Отпеваю семь тощих буренок,

семь надежд и печалей районных,

чья спина от крестца до лопатки

провисала,

будто палатки…

Но звенит коровий сыночек,

как председательствующий

в звоночек,

это значит:

«Довольно выть.

Подойди.

Услышь и увидь».

III

Бойни пусты, как кокон сборный.

Боен нет в Чикаго. Где бойни?

IV

И я увидел: впереди меня

стояла Ио.

Став на четвереньки,

с глазами Суламифи и чеченки,

стояла Ио.

Нимфина спина,

горизонтальна и изумлена,

была полна

жемчужного испуга,

дрожа от приближения слепня.

(Когда-то Зевс, застигнутый супругой,

любовницу в корову превратил

и этим кривотолки прекратил.)

Стояла Ио,

гневом и стыдом

полна.

Ее молочница доила.

И, вскормленные молоком от Ио,

обманутым и горьким молочком,

кричат мальцы отсюда и до Рио:

«Мы – дети Ио!»

Ио-герои скромного порыва,

мы – и. о.

Ио-мужчины, гибкие, как ивы,

мы – ио,

ио-поэт с призваньем водолива,

мы – ио.

Ио-любовь в объятиях тоскливых

обеденного перерыва,

мы – ио, ио.

ио-иуды, но без их наива,

мы – ио!

Но кто же мы на самом деле?

Или

нас опоили?

Но ведь нас родили!

Виновница надои выполняла,

обман парнасский

вспоминала вяло.

«Страдалица!» –

ей скажет в простоте

доярка.

Кружка вспенится парная

с завышенным процентом ДДТ.

V

Только эхо в пустынной штольне.