Вышка
Шрифт:
— Что, что, что вы не успели, майор?! — гаркнул генерал.
Жигарев что-то говорил, разводя руками.
— Ну что, мне самому объявить ему отпуск?
— Так точно… Никак нет, товарищ генерал, сегодня же подготовим приказ…
— С богом, сынки! — сказал генерал. И повернулся, поворачивая сопровождающих, и вышел.
Больше мы его не видели.
Вернулись с «Консерватории» — и сразу команда:
«Оружие не сдавать!»
Мы стояли у казармы в хрустящих от мороза полушубках, на плечах — ледяные автоматы. Теперь возвращались не затемно: день незаметно вырос, и солнце сейчас показывало тлеющую верхушку из-за дальней рощи. Ветер налетал, но лицо не так обжигало.
Из казармы вылетел Соловейчик.
— Нале-во! К автопарку бегом марш!
У автопарка стоял автозак. Стучал мотор.
— К машине!
Сели. Поехали. И тут заговорили, быстро и слишком громко. Кому-то земляк из первой спецроты успел сказать: «На „Детском саде“ — бунт».
Санек… Неужели…
Рядом — голоса, голоса… Какие-то испуганно-храбрые:
— Я их счас всех положу!.. Землю жрать будут!.. Ублюдки!..
Санек… Неужели?.. Да нет, их там полтысячи. А вдруг?
Машина летит как бешеная. Поворот. Еще поворот… Запрыгала. Вокруг попадали; чей-то рукав колючий обжег лицо; кто-то матюгается…
Остановились. Хлопнула дверца кабины. Лязгнуло железо — автозак открывается снаружи специальной отмычкой, открылась дверца с решетчатым оконцем — и мы запрыгали на упругий снег.
Ворота «Детского сада»… А народу! Зарябило в глазах от красных околышей и погон. Тут и офицеры штаба, и зоновские, и наши… Вон Вайсбард, Забелин… И еще незнакомые совсем офицеры; один без галстука, с растрепанными волосами, бледный… Шум стоит. Возле ворот по обе стороны вытянулась первая спецрота: белые шлемы с плексигласовыми забралами, дубинки М-65… Лица напряженные.
Ворота чуть приоткрылись и — спецрота сдвинулась плотнее, образовав узкий коридор. Красные околыши замелькали гуще…
— Вон, ведут! — громко сказал кто-то. По узкому проходу двое солдат из спецроты вели за руки зэка. А сзади еще двое вели второго. Зэки что-то выкрикивали, вырывались. Они были все ближе… Я подался вперед…
— Дай дорогу! — крикнул нам Соловейчик. Мы отошли от автозака, дверь которого была открыта. Автоматы направили на идущих.
— Ать, с-сука! — выворачивал зэк стриженую голову, скалил зубы.
Они были совсем близко от автозака, когда этот первый рванулся… Один конвойный отлетел, громыхнула железная дверь. И тут все, кто стоял близко, сняли с себя автоматы — и замелькали, забухали приклады.
— Осторожней, не убейте его! — кричал какой-то майор.
— Каз-лы! А-а!.. А-а!..
— Мешок на КСП упал, — захлебывался кто-то сзади. — Контролер полез, а они кирпичами… А тут — из караулки наши… крик, стрельба… Возле меня топор воткнулся в маскировочное…
Подбежал лейтенант из, оперчасти — щелкнули наручники, зэка подняли и втолкнули в дверь, откуда выскочили мы… Следом — второго. Хлопнула дверь с решеткой. Соловейчик вонзил отмычку в замок, провернул.
В решетку вцепились пальцы. И из полутьмы — блеском прыгающим — глаза. И крик надрывный:
— Мы же таких, как вы, на зоне спасали: с кожаного кола снимали! Из-под лучших друзей вытаскивали!..
— Пошел! — крикнул толстый майор, прикладывая платок к виску. Платок был в крови.
Автозак медленно тронулся, объезжая карету «скорой помощи», пожарный «Ураган»…
Отбой. Казарма утихает.
Я поднялся на третий этаж написать письмо.
В ленкомнате темно. Я нашарил рукой выключатель, щелкнул.
У окна стоял взводный. Смотрел на меня.
— Что случилось?
— Ничего. Я… письмо хотел… Я повернулся, чтобы уйти, но лейтенант поднял руку:
— Садитесь, садитесь. Я не буду мешать.
И отвернулся к окну.
— Как тебе служится?
Это Забелин. Сел на соседний стол. Смотрит, подбородок пощипывает.
— Нормально… товарищ лейтенант.
— А мне… ненормально. — Он поднял руку, тонкими пальцами взъерошил челку. Так и оставил пальцы вдавленными в лоб. — Понимаешь!
— Это поначалу так, — сказал я. — …Что поделаешь, надо выдержать.
— Выдержать? — Он глянул из-под пальцев. — А зачем?
Он встал, сделал шаг и повернулся. И опять взъерошил волосы.
— А… для чего же вы, товарищ лейтенант…
— Для чего в армию? Хм. Понимаешь, я в детстве какой-то не такой был. Увижу, как мальчишки кошку мучают, и в рев. Мне это казалось ненормальным. Не то что мучают, а что плакал. Потому что все смеялись… Даже отец смеялся.
Он опять сел. Пальцы его тихо гладили поверхность стола.
— И девушки… Друзья, те как-то умели: шуточки, масса слов; девушки смеются, влюбляются… А я так не мог. Хотелось, чтоб влюбились в такого, какой есть. Да и вообще…
Пальцы на столе сжались, выступили острые белые бугорки.
Взводный встал.
— Я надеюсь… то, что я тут говорил, останется между нами? А впрочем…
Он махнул рукой. И вышел.
Грязные коричневые куски снега летят из-под мелькающих впереди сапог. Это Андрей. Сзади тоже топот.
Впереди прыгает синее пятно — куртка. И — желтая сумка.
— Султана спусти! Султана! — надрываются сзади. И — блестя упругими черными боками, овчарка проносится мимо меня, Андрей…
Бух! Бах! — стучит по маскировочному ограждению, вдоль которого бежим мы. Это зэки с крыши кидают кирпичи. В нас.
— Бросай сумку! Бросай! — орут они человеку в синей куртке.
Овчарка стремительно прыгает на синее пятно, и человек падает в сугроб и закрывает лицо руками.
Я замедлил бег, меня стали обгонять, устремляясь к катающемуся на снегу клубку рычания и криков…