Чтение онлайн

Даже этого у него не было. Даже коня. Даже собаки. Коней, как сказал Ратка, хазары угнали. А собак… а собак, что не полегли в битве вместе с воинами, пришлось этой весной съесть самим.

Переправа и впрямь оказалась недалеко. С обеих сторон к ней подходили тропы, приметные намётанному взгляду ничуть не хуже мощёной дороги. Не каждая трава выдержит чередование конских копыт с людскими ногами. Другим, напротив, они любы. Раскидывает зеленые лепешки листьев попутник-трава (хороша для заживления легких ран да царапин). Ковром устилает землю неистребимый топтун-спорыш (останавливает кровь, за что любим не одними воинами, но и знахарками-повитухами).

Напротив, через реку, виднелось устье той самой Рановы.

– Всё рядом, – скзал Ратка. – Вон брод. – И парень указал в то место, где тропки и дороги упирались с двух берегов в реку. Вода там казалось посветлее.

– А вон, – и Ратка, парень, переживший гибель всех взрослых мужей своего рода, несущий на плечах его остатки – мальчишку, трех девчонок и пятерых баб, судорожно сглотнул и понизил голос. – А вон омут…

Под высоким берегом две реки вымыли ямину-омут. От тёмной её воды веяло холодом даже сейчас, ясным днём. Ратка даже не посмел ткнуть туда рукой, даже кивнуть головою – только глазами указал.

Мечеслав хорошо понимал его – где омут, там и омутник. А что такое страх перед холодной силой, живущей в глубокой воде, родившемуся в болотном городце Мечеславу рассказывать было не надо.

– Ну… – сказал Ратка, отводя глаза. – Тут и расстанемся.

Путилко дёрнул старшего за рукав и, когда Ратка досадливо нагнулся к нему, жарко зашептал что-то в самое ухо брата. Тот выслушал его, делаясь с каждым словом отрока всё смурнее, и, наконец, тряхнул головою:

– Сам и спросишь. – После чего повернулся к Мечеславу. – Сын вождя, дозволь моему отроку поговорить с тобою.

Мечеслав, спрятав непрошеную улыбку, кивнул:

– Говори, Путилко.

– Мечеслав, сын Ижеслава… – Путилко сглотнул и ненадолго замолк. Чувствовалось, что последнее время ему доводилось говорить даже меньше, чем это предписано обычаем отроку. – Тебе… тебе правда нужно – туда? – закончил вдруг он совсем тихо, сдавленно, и поднял на сына вождя несчастные глаза. А когда оторопевший Мечеслав начал подыскивать слова для ответа – заговорил снова, отчаянно, жарко:

– Может, ты останешься? Ты… ты будешь у нас вождём… Ратка – хороший воин, я вырасту, тоже стану, тебе не будет стыдно… – потом помолчал и неуверенно добавил: – Женишься…

Ошеломлённый, сын вождя Ижеслава долго смотрел на выжидательно заглядывавшего ему в лицо Путилку, потом поднял глаза на его старшего брата и поразился ещё сильнее.

Ратка ждал. Он правда ждал его ответа. Мечеслав вдруг в ужасе понял, как этот парень, на год-два моложе его, волочёт на себе, один, у самого порога вражьей земли, непомерно тяжкую ношу – как он ещё не проседал под этакой тяжестью в землю по колени на каждом шаге? Понял, как Ратка устал, как он жаждет – не переложить, нет, но хотя бы разделить её! Как хочет, чтобы рядом были не только те, о ком надо заботиться, за кого надо отвечать, но и кто-то, хоть кто-нибудь, на кого можно по-настоящему положиться.

Ратка знал, каков будет ответ, он, посвященный воин, повстречавший четырнадцатую или пятнадцатую весну на своей несчастной земле, не мог не знать этого, не мог не понимать. И всё равно ждал, надеялся, как отрок Путилко, на сказку, на чудо.

Мечеславу хотелось кричать от гнева на собственное бессилие помочь двум осиротевшим мальчишкам – пусть один из них и носил гривну воина на шее. Хотелось разделиться надвое – что надвое, тогда уж на тысячу Мечеславов, чтоб встать на пути каждой из голов коганого чуда-юда, второе столетие глодавшего его истерзанный край, пожирая чужие жизни, чужие судьбы. Бесчестно было сейчас отказать – и бесчестно было сейчас согласиться. Делай что должен, и будь что будет, учил вуй Кромегость, и то же самое говорил отец – но если ради одного долга надо пройти мимо другого, что выбрать?!

Он опустился на одно колено перед Путилком – глаза того стали испуганными – и положил руку на плечо отрока.

– Я… – так же сдавленно, как только что говоривший с ним мальчишка, выговорил он. – Я не могу, Путилко. Я правда не могу. Там мои люди. Там те, кого я должен защищать. Там… там женщина, которую я люблю.

Рваный вздох раздался над его головой. Он поднял голову – и увидел, что надежда в глазах Ратки сменилась болью.

– Иди, – тихо и твёрдо сказал ему последний воин окраинного рода. – Иди, слышишь?

Замолк, глядя в сторону, но, стоило поднявшемуся на ноги Мечеславу набрать воздуха для ответа, продолжил:

– Тут жил ещё один род. Там была… я… мы хотели пожениться. Там никто не уцелел. Никто. Иди. Спасай её.

– Возвращайся к нам! – забыв на сей раз спросить дозволения, сказал Путилко. – Спасай ее, и приезжайте к нам. Вместе!

– Когда спасу – приеду, – через силу улыбнулся Мечеслав, сын вождя Ижеслава.

Если спасу. Если.

– Приезжай, – сказал и Ратка, улыбаясь одними губами, и вынул из своей поясной сумки завёрнутые в чистую тряпицу лепёшки.

– А он с дуба-то хлеб примет? – вдруг запоздало спохватился Мечеслав. – Вроде сторонятся малые Боги Громовержца и всего, что под Его рукою…

– Примет, – усмехнулся Ратка, не глядя недолгому попутчику в глаза. – Это ж не лесовик и не полевой. Омутникам в грозу разгулье, могут и человека на Перунов день утащить, и омуты себе в жильё выбирают часто под Перуновым местом. Да вон, глянь.

Ратка кивнул на высокий берег. На том и правда зеленела ещё одна дубрава. А на самом краю, над обрывом стоял дуб с мертвой, обожженной и высушенной стрелою Громовержца верхушкой.

Наверное, тут Ему и кланялись, и приносили жертвы.

Пока не пришли с полудня смерть и неволя…

Мечеслав, преклонив колено у края мелководья, зачерпнул воды и пошептал в неё, кланяясь владыке Верды-реки и прося у речного Бога позволения пересечь его владения с конём и с собакою. После позволил намоленной воде убежать обратно в реку, размахнулся и закинул лепёшку поближе к омуту.

Та вдруг закрутилась на месте, потом внезапно приподнялась, будто вставая на ребро – и рывком ушла в тёмную воду.