Чтение онлайн

Спросите, наверное, кто мог быть владельцем такого большого клада? — Александр Григорьевич обвел глазами слушателей. — Это мог быть богатый купец, который оптом приобрел большую порцию серебра с тем, чтобы выгодно сбыть ее государевой казне для Монетного двора. Вместе с тем, учитывая, что рядом с Ипатьевской улицей находился Посольский приказ, можно также предположить, что владельцем клада был либо какой-то иноземец, либо кто-то из дьяков приказа, который, как говорят теперь, «злоупотребил служебным положением» и ввязался в валютные махинации.

О том, что именно испанское серебро пользовалось спросом на российском рынке, свидетельствует еще один клад испанских монет, найденный через два года после первого. Произошло это на берегу реки Москвы близ Коломенского при земляных работах на строительстве комплекса новых зданий Института автомобильного транспорта, где работал строительный отряд студентов-энергетиков. В траншее теплотрассы один из студентов заметил камешек округлый и плоский, напоминавший монету. Камешек потерли обломком кирпича, и он засверкал серебристым блеском. А вскоре увлеченные поисками студенты стали находить монету за монетой. Вызванные на место нумизматы Исторического музея организовали расчистку в зоне находок, буквально просеяли каждый комок земли и были достойно вознаграждены находкой клада из тысячи двухсот испанских монет, по времени и облику чрезвычайно близких кладу из Ипатьевского переулка. Вместе с монетами было обнаружено и вместилище клада — большой медный сосуд, основательно деформированный.

— Наверное, и владелец был тот же самый? — предположил Дутиков.

— Это так и не удалось установить, — пожал плечами археолог. — Дело в том, что монеты были найдены в слое строительного мусора, вместе с кирпичной крошкой, известковым раствором, обломками белого камня. Видимо, раньше где-то в центре города при рытье котлована или фундамента клад был зачерпнут ковшом экскаватора и погружен в самосвал вместе с остальным древним грунтом. Высыпали его в пойме реки у Коломенского. Не исключено, что первоначальное расположение клада было где-то в створе улиц Варварки и Ильинской. Кстати, на последней были найдены еще в начале нашего столетия два кувшина с двадцатью двумя тысячами серебряных копеек времен Михаила Федоровича и Алексея Михайловича Романовых, весом, более восьми килограммов.

И пожалуй, товарищи, есть определенная закономерность в том, что клад, который демонстрируется сегодня, найден тоже в этом районе! — заключил Александр Григорьевич.

Ребята зашумели:

— А вы говорили, что клады случайно находят!

— Не отрицаю. Но место клада тем не менее можно вычислить, — улыбнулся археолог.

Подняла руку Лариса:

— Александр Григорьевич! А в Кремле больше не было значительных находок?

Археолог улыбнулся:

— Женских украшений больше не находили. Но необычные находки были. Скажем, один клад нашли в печи, вроде как ваш.

— Расскажите, расскажите! — попросили ребята.

— Хорошо! — согласился археолог, мельком взглянув на часы. — Хотя, мне кажется, несколько злоупотребляю вашим вниманием...

— Так интересно же! — горячо выпалил Василий.

— Ну, если интересно, расскажу еще немного... — кивнул Александр Григорьевич. — Итак, в Кремле январским днем тысяча девятьсот шестьдесят девятого года под бутовым фундаментом старинной колонны Кремлевского театра были найдены монеты, спрятанные в красный печной изразец. Старинные изразцы имели вид прямоугольной коробки без верхней крышки. Почему владелец клада выбрал столь необычный способ хранения? Об этом рассказывают монеты, спрятанные в изразце. Их относительно немного — на сумму чуть более двенадцати рублей. Однако для историков они оказались очень ценными, потому что давали возможность датировать клад с редкой точностью — не позднее тысяча шестьсот шестого года, времени правления Василия Шуйского. В это время к Москве подступили войска повстанцев во главе с вождем крестьянской войны Иваном Болотниковым. Владелец клада, видимо один из приближенных Шуйского, узнав, что войско Болотникова соединилось с войском Истомы Пашкова, в крайней панике спрятал свои сбережения, ожидая штурма. Однако, как вы, наверное, помните, дворянин Пашков вскоре изменил восставшим, и осада была снята. Но владелец клада, видимо, погиб к этому времени...

— Почему вы так думаете? — снова спросила Лариса.

Александр Григорьевич пожал плечами:

— А что еще можно предположить? И вообще, товарищи, вы отдаете себе отчет в том, что клад, наряду со своей функцией быть иллюстрацией к той или иной странице истории, помимо всего прочего, является свидетельством личной трагедии его владельца? Ведь клад зарывался в надежде когда-то извлечь его на свет божий, не так ли? И в большинстве случаев, если хозяин оставался жив или хотя бы успевал рассказать о захоронении клада своим наследникам или друзьям, клад, конечно, доставали из укромного места. И если мы с вами находим клад, то это свидетельствует в первую очередь о том, что владелец клада трагически погиб. Так было и с приближенным Шуйского, так было, например, и с тем участником Медного бунта, чей клад был обнаружен на Сретенке...

— Участник Медного бунта? — заинтересованно переспросил Шапошников. — Почему не знаю? Про сам Медный бунт много читал...

— Причины его, конечно, помните? — не без желания проэкзаменовать юного коллегу спросил Александр Григорьевич, не зная, что Игорь является «спецом» по семнадцатому веку.

— Конечно, помню, — не моргнув глазом, ответил Шапошников. — Суть, если коротко, в двух словах, в том, что царь Алексей Михайлович решил заменить серебряные копейки на медные. Дело-то, естественно, новое, непривычное, вдобавок царь при этом сшельмовал: медные копейки, которые были во много раз дешевле, были пущены по номиналу серебряных. Причем расплачивался Алексей Михайлович медными деньгами, а в казну с помощью налогов стремился брать только серебряные. Это, естественно, здорово подорвало имущественное положение, в первую очередь трудящихся — крестьян, ремесленников. В конце концов и вспыхнул этот бунт, который остался в истории как Медный. Было это, если не ошибаюсь, в июне тысяча шестьсот шестьдесят второго года.

Александр Григорьевич кивнул в знак подтверждения.

— Бунт был подавлен, но царь Алексей Михайлович вынужден был вернуться к чеканке серебряной монеты. Только уже Петру первому удалось окончательно ввести в обиход медные деньги, прячем обмен проводился более справедливо, в строгом соответствии стоимости серебра и меди, — заключил свой рассказ Игорь Шапошников.

— Хорошо изложил! Действительно коротко! — улыбнулся Максим Иванович, довольный ответом ученика.

— Краткость — сестра таланта, правильно, Игорек? — подначил друга Андрей, хлопнув его по плечу.

— Иди ты, — тряхнул плечом тот, не воспринимая шутки. — Александр Григорьевич, так что случилось с участником бунта со Сретенки?

— Владелец клада, житель ремесленной Сретенской слободы — кафтанник, дегтярь или седельник, — вероятно, слышал, как по соседству, с крыльца церкви Феодосии на Лубянке, прозвучало «воровское письмо», призывавшее к бунту. К ночи он вернулся на свое подворье и закопал все свои сбережения — серебряные монеты, отчеканенные еще при Михаиле Федоровиче. А утром с другими посадскими людьми вступил в бой со стрельцами, где и погиб. А может, был зверски казнен после подавления бунта... Ну вот, пожалуй, и все о наиболее интересных московских кладах...

— Как все? — не согласился Андрей. — А клады восемнадцатого-девятнадцатого веков, разве они менее интересны?

— С середины восемнадцатого столетия число кладов уменьшается ненамного, но они становятся значительно мельче, — сказал Александр Григорьевич. — Надеюсь, вы догадываетесь почему?

— Банки! — не задумываясь, выпалил Игорь, видать, вошедший в роль первого ученика.

— Совершенно верно, — подтвердил Александр Григорьевич. — С созданием банков в тысяча семьсот пятьдесят четвертом году для дворян и купцов отпала необходимость хранения денег в кубышках. А крестьяне, ввиду усиления крепостной зависимости, стали значительно беднее. Поэтому и клады их в основном состоят из медных монет, и для историков они малоинтересны. Впрочем, один клад в Москве, относящийся ко времени царствования Екатерины Второй, напоминает историю в духе Стивенсона...