Заморозки
Шрифт:
— Знаешь, Антон… Забери ты этот «Сокол». Чижику с Соколом не ужиться. Не по душе он мне.
— А как же радио?
— Да куплю я, куплю. Тут много чего продают интересного.
Антон еще минуты три поотказывался, но я был непреклонен:
— Дарю. На долгую память. Пользуйся.
Он ушёл а я задумался.
Его, Антона, номер, аккурат под моим. Вернее, под моим президентским номером целых три попроще. Антона, Нодирбека и Геллера.
Но вот зачем Антону ли, другим, меня подслушивать? Нас с девочками? На всякий случай, вдруг мы превозносим капиталистический образ жизни? Или обсуждаем, когда лучше просить политическое убежище? Или рассуждаем, куда лучше запрятать контрабандные бриллианты?
Или это провокация, а «Сокол» — обыкновенный приемник, просто батарейки хилые?
Всё возможно.
Всё.
Глава 20
14 августа 1978 год, понедельник
Затишье перед
— Это, конечно, балет! — сказала Пантера, а Лиса с нею согласилась.
Балетом девочки называют наши занятия в школе восточных единоборств Antonio Ilustrisimo. Мы разминаемся, а потом принимаем различные «боевые» позы, медленно, неспешно, раз за разом.
Впрочем «балет» девочки произносят не презрительно, отнюдь. Уважительно. Какая женщина не хочет заниматься балетом, да только то времени нет, то места, или просто стесняются.
А здесь не стесняются. Занимаются и толстушки, и старушки, занимаются — и явно получают удовольствие.
— Ты только того, Чижик, не путай балет с улицей. Если что — беги! Или, если некуда — дерись, как мы тебя учили. А это — она приняла позу «ягуар смотрит на бабочку» — только для укрепления духа.
— Укрепление духа — это то, что мне сейчас нужно.
Сегодня кончается третий, последний тайм-аут. Отдыхаю. Но отдыхаю просто, без умствований. Иногда гуляем, даже и под дождём. Девочки распорядились, и в мой номер доставили пианино, потом настраивали. Оказывается, пианино было вписано в договор, но что-то там подзабыли. А девочки напомнили. И теперь я иногда играю всякое-разное, иногда мы поём, а иногда просто сижу, не касаясь клавиш, и слушаю: не зазвучит ли музыка?
Пока не звучит.
Поэтому настраиваю тело. Зарядка, прогулка и вот — балет.
Нас даже фотографировали корреспонденты — мол, Чижик пытается обрести боевой дух в школе единоборств. Тренер и рад, пускает посмотреть — реклама-то, реклама!
А я что? А я ничего. Не смущаюсь, выполняю установки тренера. С чего бы это мне смущаться? Я — ребенок артистов. Еще до школы, помнится, смело пел перед публикой «Я встретил девушку, полумесяцем бровь, на щёчке родинка, в глазах любовь» — и не смущался нисколько. Публика, гуляющие по парку, мне даже монетки бросала — пятиалтынные, двугривенные, еще дореформенные, понятно, и я совсем уже собирался купить себе велосипед, как строгая тётя схватила меня железною хваткой, и отвела в милицию. Мы с нищенством боремся, — внушительно сказал милиционер. Я не нищий, я артист, воспротивился я. И в доказательство на два голоса показал сценку Тарапуньки и Штепселя. Милиционеры посмеялись, а потом один из них отвел меня домой, мол, забирайте артиста, дорогие родители.
Было, да.
И вот стою я цапля цаплей, а в зал зашли двое, как бы записаться на занятия. Но вижу — смотрят только на меня. Сами так себе. На спортсменов не похожи. Мужчина и женщина, ближе к тридцати. Одеты в оранжевые балахоны, в общем, что-то религиозное. Что-то — потому что различных сект на островах во множестве.
Ну, секта и секта.
И вдруг мужчина протягивает в мою сторону руку, изображает тремя пальцами пистолет, пиф-паф, падай, ты убит.
И я действительно почувствовал, будто в грудь попала стрелка — легкая, из тех, что с присоской, продают с пистолетиками в «Детском Мире». Легкая, но неприятная.
Но виду не подал. Как стоял, так и продолжил стоять.
Его спутница проделала тот же фокус. Мдя, какие нервы у меня тонкие: тоже чувствую легкий удар зла.
Тут нам дали задания — бежать по кругу. Вернее, по квадрату, по периметру зала. Не быстро, нет.
Бежим.
И тут Оранжевый Балахон ногу вытягивает. Будто подножку хочет поставить. Нарочито, чтобы я успел среагировать и не споткнуться. Но раньше меня среагировала Лиса — она бежала передо мной и всем весом на ногу-то и наступила. Да еще умело так. Я через ногу перескочил, а вот следующая за мной Пантера тоже всем весом, и тоже умело!
А ты не балуй!
Отдам Оранжевому Балахону должное: он даже не вскрикнул. Его спутница, и еще пара доброхотов из зевак оттащили пострадавшего в сторону.
Наш тренер выговорил Балахону — куда, мол, суёшься, на территории зала во время занятий зевакам не место. Забыл сам, что пускает всяких и разных. Видно, боится, что на него жалобу подадут. За упущение. И девочки тут же — что за порядки, почему посторонние пытаются нас травмировать? Мы тут не с фермы приехали, мы личные гости госпожи Маркос!
И в самом деле, госпожа Имельда Маркос, министр культуры и спорта, заявила, что участники команд матча на первенство мира — её личные гости!
Тут доброхоты вместе с соратницей мужчины подхватили пострадавшего, и бегом-бегом на выход. Он, Оранжевый Балахон, сам нарушил правила, перед входом было четко написано: вход на площадку только для учеников школы. А они — не ученики. Вдруг здесь за это могут крепко наказать? Взыскать штраф? В газетах писали, что американского студента за ввоз кокаина приговорили к десяти годам тюрьмы. А вдруг и у этих что-то в карманах? Приедет полиция, и найдет?
В общем, исчезли Оранжевые Балахоны.
А мы завершили занятие пятиминуткой медитации.
— Не слишком ли вы суровы? — спросил я, когда мы в лимузине возвращались домой.
— Он жив? — ответила Ольга.
— Жив.
— Значит, не слишком. Пусть считает, что ему повезло.
И я подумал — а ведь не шутит Ольга. Совсем не шутит. И прежде я такое за девочками замечал. Не зуб за зуб, а око за зуб — вот их девиз. А то и оба ока. Женская логика, я полагаю.
В отель ехать не хотелось, дождь, в виде исключения, перестал, и мы поехали в Парк Имельды. Да-да, министра культуры и спорта. Зоосад. Погулять.