Заморозки
Шрифт:
За окном полыхнула молния. Тропики, да.
— Вот я и сказал, что замолвлю словечко. А он только вздохнул в ответ. У него с Лапиным нелады.
— Лапиным?
— Главный на радио и телевидении. В чём-то не сошлись, что ли. Не знаю.
— Это бывает. У тебя сейчас критические дни. В смысле — упадок сил. Но учти, по нашему самому авторитетному мнению, через неделю у тебя начнется резкий взлет мыслительных способностей.
— Через неделю?
— Через пять дней, а через неделю — с гарантией.
— Почему?
— Обычное время акклиматизации спортсмена две недели. Но это при условии соблюдения акклиматизационного режима — легкие тренировки, и только. А ты прямо с корабля на бал, на полную нагрузку. Вот он и подзатянулся, акклиматизационный срок.
— За неделю я ведь могу и проиграть, мне всего-то два разика осталось — проиграть.
— Не хитри с нами, Чижик. Ты же птичка, а не кошка. А мы не мышата. Но и в самом деле, через неделю ты себя почувствуешь свежее и бодрее. Много свежее и много бодрее. Если…
— Если что?
— Если будешь отдыхать. По нашей бурденковской науке. Никакой игры.
— Это как?
— Это так. У тебя есть три тайм-аута? Есть! Вот и бери их — сначала один, потом второй, потом и третий. Отдохнёшь! А Карпов будет дёргаться — выйдешь ты на игру, нет? Может, ты не заметил, но у Анатолия наступает дезакклиматизация. Он уже больше месяца здесь, и климат, высота, рассинхрон и всё прочее начинают размывать акклиматизационный барьер.
— Я заметил, заметил…
Я и в самом деле заметил. Даже короткого сегодняшнего рукопожатия хватило, чтобы почувствовать: Анатолий устал. Как не устать? А неделя ожидания, выйду я на партию, нет, его вымотает если не окончательно, то очень и очень сильно. И это все поймут.
Каждый рояль в кустах желательно замотивировать. Объяснить. Чтобы всякий понял — это жу-жу-жу неспроста. А тут и не рояль вовсе, а свирелька. Комментаторы осторожно гадают — хватит ли напора Карпова, чтобы в ближайшее время завершить матч? Сможет ли Чижик переломить ход борьбы?
Вот им и дровишки: акклиматизация и дезакклиматизация.
— Глядишь, и Дамский подъедет, — сказала Пантера.
— Это бы хорошо, — сказал я.
— Не теряй надежды. А сейчас — начинаем отдыхать. Прямо сейчас.
Но прямо сейчас не получилось.
Пришел руководитель делегации. С двумя помощниками — видно, для солидности. Одного зовут Петров, другого Васильев, вот и все, что мне о них известно. Полусредний вес, определили девочки. Когда я спросил, какова их функция, на что они, собственно, способны, Миколчук ответил общо: на многое способны. Почти на всё. Но девочки думают, что настоящих профи нам просто не положено. Они, настоящие профи, наперечёт, чтобы их к Чижику приставляли без нужды. А хоть бы и была нужда… Скорее, кто-то в чинах за них попросил, пусть, мол, ребята увидят мир, и отметка в личном деле не помешает.
Товарищ Миколчук вошёл, уселся в кресло и спросил:
— Что же нам теперь делать, Михаил Владленович?
Тон у него был решительный, как у командира, посылающего в атаку последнего бойца.
— Известно что, Адольф Андреевич. Своими делами заниматься. Чтобы вырвать победу, придется потрудиться. Победа, она сама не прибежит, на шею не кинется. За неё сражаться нужно. Каждому на своем участке, да.
— Как-то плохо у вас получается.
— Вы полагаете, я себе враг? — окрысился я. — В случае проигрыша я теряю минимум три миллиона долларов. Это вам не именные часы и грамоту в рамочку на стенку!
— Какие три миллиона?
— Такие, — подбавил надрыва я. — Победитель получает три миллиона, проигравший — два. Вот уже миллион. И, если я проиграю, то и матча-реванша не будет, а это ещё два миллиона. Понятно?
Зазвонил телефон. Трубку сняла Лиса, послушала, перекинулась десятком фраз на арабском, и передала её мне.
— Тебя, Чижик. Полковник.
Я встал — со старшими нужно говорить стоя даже по телефону, они это чувствуют и ценят, — и мы поговорили несколько минут. Потом аккуратно положил трубку на место.
— Это какой полковник? — спросил товарищ Миколчук.
— Ну, какой полковник может позвонить мне сюда? Муаммар Каддафи, естественно.
— И о чем вы говорили?
Разговор шел на арабском, и даже обладай Адольф Андреевич тонким слухом, вряд ли он понял бы наш разговор.
Наверняка не понял.
Я с сомнением посмотрел на Миколчука, мол, не ваш уровень, Адольф Андреевич, совсем не ваш. Потом всё-таки сказал:
— Зовет отдохнуть после матча. Сентябрь, октябрь на побережье чудесны. Всем пойдёт на пользу. Мне, девочкам… Хочет прислать самолёт, — приврал я. А может и не приврал. С Муаммара станется.
— А… А насчёт матча он что говорит?
— Ничего не говорит.
— А вдруг вы проиграете?
— С чего бы это вдруг? — удивился я по возможности искренне.
— Счёт один — четыре…
— Для Муаммара это ничего не значит. Он уверен: если Аллаху будет угодно, я выиграю.
— А если не будет угодно?
— Кто мы такие, люди, чтобы судить о намерениях Аллаха? — и я взялся за телефон.
Заказал разговор через коммутатор.
— Вы кому звоните?
— Вы сегодня на удивление любопытны, Адольф Андреевич. Лучше скажите, как там насчет Якова Владимировича?
— Возможно, завтра или послезавтра удастся дозвониться…
Меня соединили.
Бориса Васильевича не было дома, и я поговорил с Мариной Юрьевной. По-французски, для практики, мой французский всё ещё слабоват.
— Это…
— Это не д’Эстен, нет. Это жена Спасского. Борис Васильевич сейчас на прогулке.
— И о чем вы с ней говорили?
— О чем я говорил с женщиной? Товарищ Миколчук, вы шутить шутите, но меру-то знайте.
Тут за телефон взялась Пантера. Она заказала Москву. Самый обычный номер.