Чтение онлайн

— Нет, Хеня этого не сделал, — сказала она, садясь в машину. — Я бы на него не поставила, его стресс выразился в истерике и буйстве. А вот насчёт этих Пасечников… Надо бы ими заняться.

Все происходило одновременно, и все водопадом обрушивалось на голову бедного Вольницкого.

Габриэла Зярняк сначала по телефону заловила комиссара, а потом встретилась с ним лично.

Дом покойника стал доступным для родственников лишь два дня назад. А зря, стоило бы Вольницкому сделать это раньше. Но уж очень он был загружен кучей еще не решенных дел, а к тому же мучился неуверенностью в том, как эти дела проворачивал.

— Вы, пан комиссар, спрашивали меня, не пропало ли что из дома, — громогласно обратилась к Вольницкому женщина. — Дак вот, пропасть-то ничего не пропало, окромя той вещи с полки, а прибыть — прибыло.

Комиссар, заловленный на сотовый по пути к Анне Брыгач, ответил, что немедленно едет к Габриэле, чтобы увидеть, чего такого там у нее прибыло.

Приехав, увидел рядом с ворохом подготовленного к стирке белья какую-то грязную тряпку. Рассмотрев ее повнимательнее, следователь обнаружил на тряпке кровь, кофе и что-то жирное, явно не съедобное, с очень сильным запахом.

— Что это? — сурово спросил он.

Габриэла пожала плечами.

— Откуда мне знать? Похоже на шарфик. Вроде бы мужской, Мирек называл их кашне, но такого у Мирека не было. И вообще в нашем доме такой пакости не было. Только вот теперь я обнаружила, как принялась собирать вещи для стирки.

— И где вы это обнаружили?

— Тут, в корзинке с тряпками. Тогда я вытирала с себя кофий, хватала, что под руку попадется, всякие тряпки, и в корзину их. И салфетку, вот она! И тоже в кухонную корзинку. А эта вещь, должно быть, лежала там, где Мирек…

И опять, который раз, отругал себя Вольницкий за спешку и очередное упущение. Тогда, в день убийства, они пособирали орудия убийства, обеспечили сохранность следов вокруг трупа, но не осмотрели весь дом. То убийство показалось им несложным делом, убийца ворвался, ударил и сбежал. Комиссар так уверовал в описание убившей Кшевца женщины, чуть ли не схваченной на месте преступления, что у него не оставалось никаких неразрешенных вопросов. И торопился как на пожар. А надо было не торопясь как следует осмотреть весь дом.

Он развернул тряпку. И в самом деле мужское кашне. Фуляровое, нарядное, красно-розовые и голубые цвета, какие-то зигзаги и точки. Скользкий, мог легко соскользнуть по одежде или выпасть из кармана.

— Вы уверены, что раньше такого в вашем доме не было?

— Да хоть перед судом поклянусь, ведь я тут убираю и стираю, так что лучше Мирека знаю, какие тут вещи из одежды. И когда эти его суки поганые оставляли в нашем доме свои шмотки, я их двумя пальцами наверх относила, чтобы глаза мои больше не видели, и там оставляла. Девок обстирывать я не собиралась!

— А это не от девок осталось?

— Разве что от той только, которую я в тот страшный день здесь застала. Но как-то к ней это не подходит…

— Вы еще это не выстирали?

— Дак видно же. Выстиранное так бы не выглядело.

Новая надежда зародилась в измученной душе комиссара. Грязный шарфик, им пользовались, множество следов, ДНК… Может наконец что-то прояснится?

— Вот я о чем еще хотел вас спросить, — сказал комиссар, осторожно пряча вещдок в целлофановый пакет. — Вы знали Вивьен Майхшицкую?

— Значит, все остальное я могу в машинку покидать? — спросила Габриэла недовольно. — Больше чужого нет, остальное все наше. Вивьен Майхшицкая, еще чего выдумали… Не она тут была. Ясное дело, знаю. А что? Ее уже давно здесь не было, ведь Мирек гнал ее от себя, на порог не пускал и мне наказал, а она все равно без конца сюда таскалась! Такая нахальная лахудра, сил нет. А что?

— Могла знать о знакомствах вашего брата. Много знать.

— Много! Да она все о нем знала! Везде совала свой нос, вот вы с ней поговорите, она не из тех, что молчат, тараторит без перерыва. Все вам выложит.

— Нет, теперь уже не тараторит. И не выложит. Ее уже нет в живых.

— Это как нет в живых?

— Случайная смерть. В тот же день умерла, что и ваш брат.

— Скажите, какое дело! — удивилась Габриэла, не слишком огорчаясь. — Жаль, что не раньше, хоть на одну было бы меньше… Надо же… И что же с ней приключилось?

— Как долго вы ее знали? — спросил Вольницкий, игнорируя ее вопрос.

— Да добрых… несколько лет. Но я меньше ее знала. Мирек больше. И Кристина, значит, его жена, а я только со времени их развода. Раньше та не показывалась тут, Крыська ее не пущала, и вообще при ней девки так сюда не пхались.

— А как вы познакомились?

Габриэла задумалась, непроизвольно глянула на плиту, включила электрический чайник и потянулась за стаканами.

— Пану кофе или чаю?

Вольницкий ощутил, как изменилась атмосфера в доме, видно, известие о смерти Вивьен сказалось благотворно на настроении суровой Габриэлы. От угощения он не отказался, вспомнив отличный чай, которым его в этом доме уже поили.

— Из-за сада, — задумчиво отвечала Габриэла. — У нее был садик, а Мирек что-то там сажал. Вечно она выискивала для него какие-то работы в своем саду, а разбиралась в этом, как… не знаю кто. Он мне как-то жаловался, дескать, что бы там он ни сделал, она обязательно все перепортит. Специально для того, чтобы он приехал. Но потом его продала, тогда-то и начались ее визиты. Едва Кристина съехала, а уж она тут как тут.

— А не рекомендовала ли она пана Мирослава какому-нибудь другому покупателю?

— Всем рекомендовала. Только предпочитала мужчин; а не баб. И сразу хай поднимала, как только Ми- рек начинал крутить с новой покупательницей.

Они уселись за кухонный стол.

— Были такие, что не любили ее?

— Да кто ее любил? — фыркнула Габриэла и пододвинула комиссару сахар. — Такая уж она была, что любить ее никак нельзя было. И смех у нее какой-то лошадиный, и голос скрипучий да хриплый, а как добиралась до Мирека — буквально липла к нему. Уж он, бедняга как мог скрывался от нее, хотя клиентов она ему поставляла много, тут надо отдать ей справедливость, старалась баба. Да только все они оказывались какие-то неудачные, так что брату никакой корысти от них не было. Одни неприятности. Все, что исходило от этой ведьмы, приносило неудачи — и клиенты, и сад ее, в котором ничего расти не могло.