Чтение онлайн

— Куда мы денемся, если вдруг начнется война, Цисана? — сказала Ция, и слезы подступили к ее глазам.

— Не знаю, Ция, боже упаси нас от войны, — тихо отозвалась Цисана.

— Если меня пустят, я пойду на фронт вместе с Учей, — сказала Ция.

— И я бы пошла с Антоном, но вряд ли нас возьмут.

— Но почему? — спросила Ция. — Чем мы хуже мужчин? И воевать мы будем не хуже! Куда Уча, туда и я.

— Женщин не берут в армию, Ция, — уткнувшись головой в подушку, проговорила Цисана. Слезы мешали ей говорить. — Но мы можем пойти медсестрами, Ция.

— Ну, чего ты плачешь, перестань, прошу тебя, перестань, — сквозь слезы уговаривала Ция подругу. Потом, не выдержав, и сама уткнулась лицом в подушку.

Вот так и лежали они, уткнувшись в подушки, и плакали горько, навзрыд.

Туча совсем закрыла луну, и тень от нее лежала на подушках.

После месяца нескончаемых дождей наконец-то наступило вёдро. Но, на беду, началась засуха. Земля, лес и море тонули в горячем мареве. Воздух застыл и сгустился, пропитанный морской влагой. Земля вся высохла, потрескалась и окаменела. Даже лопаты сванов с трудом, нехотя врезались в ее иссохшую твердь.

Сваны работали на рытье коллекторов. Их разделили на бригады. Джансуг Гуджеджиани, Георгий Чартолани, Кижи Гардапхадзе, Адиль Чегиани и Циок Авалиани оказались в одной бригаде.

Тревога, вызванная приближением войны, охватила рабочих. Одни разочаровались, потеряли веру в дело, которым занимались: зачем, мол, стараться, если все равно будет война; мы из кожи вон лезем, чтобы закончить канал, а война — один удар, и нет твоего канала. Другие поговаривали о возвращении домой. Но и тех и других сдерживали чувство стыда и робкая надежда: авось пройдут грозовые тучи и все пойдет по-прежнему.

Во всех массивах только и было разговоров что о войне.

Больше других переживали сваны. Ведь их оторвали от родных гор, от своих очагов, от семей и родственников.

Циок Авалиани был настолько возбужден, что, найди он попутчика, только бы его и видели.

— Я ради вас лишь и остаюсь, — сказал он однажды Джансугу Гуджеджиани и Кижи Гардапхадзе.

— Ради нас ты даже водку не пьешь, Циок, — пошутил всегда веселый и неунывающий Георгий Чартолани.

— Не пойму, на что вы надеетесь, зачем работаете? Или совсем ослепли-оглохли? Посмотрите, что в мире делается. Сколько государств уже проглотил Гитлер, а ему все мало.

— Ну, ты хватил! Разве наша страна и те государства одно и то же, Циок? — урезонивал Циока Кижи Гардапхадзе.

— На это и будем надеяться, Кижи? — с размаху всадив лопату в землю по самый черенок, удивлялся Циок.

— Почему же только на это? У нас и других надежд хватает, Циок, — успокаивал друга Кижи. — Будет война или нет, мы все едино должны осушить болота.

— Дай-то бог, Кижи, — быстро соглашался Циок. — Надежда — хорошая штука.

Горькие мысли не обошли и Учу с Антоном. Но друзья старались не поддаваться им. Подбадривая и успокаивая друг друга, они старались работать как можно лучше и быстрей, чтобы в срок сдать главный канал. Война могла навсегда прервать его завершение.

С Цией и Цисаной парни встречались урывками. Свободного времени почти не было: или сидели за рычагами экскаватора, или отсыпались в вагончике, чтобы набраться сил и снова засесть за рычаги. И другие драгеры думали, как Уча и Антон. Успеть, непременно успеть закончить строительство главного канала, во что бы то ни было успеть до начала войны. И, подстегиваемые тревогой и надеждой, они трудились не покладая рук. Осушенная земля могла хорошо поработать на страну в случае, если война не пройдет стороной.

Был воскресный вечер, первый выходной день на протяжении многих месяцев. Клуб Коратского массива находился в длинном и широком бараке. Здесь собирались после ужина драгеры, бульдозеристы, трактористы, корчевщики леса, дорожники.

По обыкновению они приходили сюда, чтобы отдохнуть, послушать радио, посмотреть фильм, почитать газеты и журналы, сразиться в шахматы и нарды. Фильмы привозили из Поти, и просмотр их превращался в настоящий праздник для всех рабочих стройки. Но теперь людям было не до фильмов и развлечений.

Фашистские армии вторгались и почти без сопротивления покоряли страны Европы. Радио и газеты были полны тревожными сообщениями. Рабочим не терпелось прийти в клуб, чтобы узнать последние новости.

На массивах работали люди почти со всех уголков Грузии: были здесь одишцы и гурийцы, сваны и имеретинцы, рачинцы и лечхумцы. Они прибыли сюда из малоземельных районов в надежде обосноваться на вновь осушенных землях.

Послушав радио и почитав газеты, рабочие горячо обсуждали новости, главной среди которых была война и все с ней связанное. Дело часто доходило до горячих споров. Здесь первенствовали гурийцы. Каждый из них считал себя большим политиком и стратегом и рассуждал с таким апломбом, будто замыслы Гитлера были им видны как на ладони. Они не терпели возражений и требовали беспрекословной веры во все ими сказанное. С горячими одишцами и имеретинцами спорить гурийцам было трудно, но они не уступали и до последнего отстаивали свое мнение. Рачинцы и сваны обычно в споры не ввязывались и сидели молча. Русские, белорусы и украинцы особенно остро воспринимали вести о войне, и это неудивительно: враг стоял уже у самой границы их родных мест.

В бараке жарко. Все окна были распахнуты настежь, но это не помогало — воздух словно бы затвердел. В апреле началась невыносимая жара, ни единой капли дождя не упало на высохшую землю. Но люди забывали о жаре и засухе. Сгрудившись в клубе вокруг длинного стола, крестьяне и корчевщики леса, затаив дыхание, слушали Тенгиза Керкадзе, глухо читавшего свежий номер газеты «Коммунист».

«Германское информационное бюро сообщает, что сегодня на заседании рейхстага от имени германского правительства выступил с заявлением Адольф Гитлер. В своем выступлении Гитлер затронул причины начала войны и ход военных действий на территории Польши, Норвегии, Бельгии и Франции...»

— Это, случаем, не старая газета, милок? — спросил Тенгиза его неразлучный дружок Кириле Эбралидзе, сидевший рядом с ним. Они вечно поддакивали друг другу и всюду держались рядом. — Похоже, что от нас скрывают что-то.

— Кому и зачем понадобилось скрывать от тебя что-либо, Кириле? — спросил его Уча, пристроившийся напротив Эбралидзе.

— Этого мне не докладывали, милок! — ехидно отпарировал Кириле.

— Вот и прикуси тогда язык, — резко оборвал его Уча.

— Ты только посмотри на него! — взбеленился Эбралидзе. — Где это слыхано, чтобы яйца курицу уму-разуму учили? Тоже мне мудрец!