Чтение онлайн

— У-у, вон уж и коровы наши пошли, — это были ее последние земные слова.

Побежали к соседям, к Антонине, к попихе бабе Сане. Стучали в окна, говорили о смерти.

Баба Катя охала, стонала и дергалась, но умереть не могла. Было ощущение некоего чудного аппарата, бьющегося и захлебывающегося. Казалось, уже заглохший навсегда, он снова вздрагивал, включался и трясся пунктирно. Трудно было смотреть на это и мучительно тяжело находиться рядом, живой и крепкий организм напрягался и томился вместе с умирающим человеком.

— Сильная. Не отдает душу, — сказала попиха и вдруг с громким треском разорвала газету над умирающей. — Выходи, Катя, хвать! — и снова разорвала сложенные листы, будто и вправду помогая душе разорвать телесную оболочку.

— Как тяжело-то господи, — причитала Половинка. — Надо крышу разбирать, мужики.

— Зачем? — испугался Коля.

— Раньше разбирали, если человек помереть не мог.

— Не дури! — прогудел Полтора.

Кошка, когда-то котенком ловившая летних бабочек, теперь отмахивалась от моли и присаживалась на задние лапы, как бы удивляясь ее наглости.

Вдруг баба Катя сильно вздохнула. Потом, лежавшая полмесяца обездвиженная, она легонько подскочила. Глаза открылись широко, и это были детские, пораженные новым видением глаза, словно бы девочка из старческого тела посмотрела на все земное в последний раз… Баба Катя потихоньку стала отваливаться на подушки, и душа спокойно отошла от нее — неземной процесс этого отделения был представлен зримо, явно.

— Мама, прости меня! — вдруг закричал Петр, растерянно оглянулся, пошел в одну сторону, другую. — Прости ты меня, дурака, прости! Мама, прости! — он бухнулся на колени и, загребая руками, пошел к кровати.

Димка выскочил во двор, дернул дверь сарая, окунулся в пар и сжал жердь загона… Тишина, опрятно-женский запах овчарни. Овца выпукло смотрела на него и сурово притопывала ногой. На сырой соломе лежали два ягненка, влажновато-теплые, бессильные и поражающие своей потусторонней новизной. Два длинноногих существа в Димкиных руках, два сердечка бьются в ладонях, грудь узкая, словно корешок книжки.

В доме плакали женщины. Мужики покашливали и совершали суетливые, хаотические движения. Баба Катя сквозь толпу посмотрела на ягнят строго и бессмысленно. Дух ее уходил и безвозвратно уносил с собою целую эпоху, навсегда таяли пласты времени, дом тускнел, скукоживался, терял тепло и уют жилого места, меркли обои и занавески, бледнели половики и покрывала, сиротливо сгорбилась печь — это был уже не дом, не дом бабы Кати. Антонина накинула на зеркало черный платок.

Она все же пригласила батюшку. И Димке в первую минуту хотелось пожаловаться на нее бабе Кате.

— Присмотрите, Антонина, — сказал священник, вешая на гвоздь пальто. — Там у меня доллары.

— Он всегда так, — хмыкнула Половинка. — Эт он так намекат, чтоб ему заплатили.

— Не суйся, дардомыга! — перебил Полтора.

Священник кадил ладаном, говорил высокомерно и строго, но умершей было все равно. Потом у него зазвонил мобильный в пальто, он опустил кадило, а другой шарил в карманах. Димка вышел.

Баба Саня осталась на ночь. Льдисто блестели окна. До рассвета мерцала свеча, и слышался старческий голос, читающий молитвы. А казалось, две девчонки секретничают и хихикают меж собой.

В чулане бабы Кати нашли несколько мешков сухарей. Потерявшая в голодные годы мать, девчонкой легшая под взрослого мужика, чтоб прокормить сестер, она не верила экономическим программам партии и правительства и сушила хлеб даже в свои самые лучшие, сытые времена. Димка долго смотрел на эти мешки, их можно надгробными памятниками поставить на всех старушечьих могилах.

Собрались за продуктами и решили, что лучше на лошади доехать до железнодорожной станции Базырово, а там уже попросить проводников до Соль-Илецка.

— Любой Яшка за двести рублей возьмет, — уверенно обещал Петр. — В тамбуре постоите. Делов-то на полчаса.

— Спирт “Максимка”, ящика полтора возьмите, — наставляла Антонина. — Изюму для кутьи, меду…

У лошади заиндевели бока, она стояла, смущенно подогнув заднюю ногу. Петр накидал сена в розвальни, бросил два тулупа. Полозья громыхали по обледеневшим кочкам, из-под копыт летели в лицо печатки снега. Порывами ветра резало уголки глаз.

— Н-но! Чу, но-о! — с издевательской интонацией кричал Петр.

Разлетайку заносило, она опасно кренилась. Димка со страхом косился на Колю, который тоже вызвался ехать, и ему казалось, что он не доедет живым до города.

Петр время от времени прикладывался к полторашке и оборачивался на Димку. Уже на подъезде к станции он с вызовом сказал в сторону, словно бы ни к кому не обращаясь: “Может, не тратиться уже на поминки? Кто она тебе?”

Снова приложился к полторашке, цыкнул и оскалился: “Че скажешь, Димон?!”

— Все нормально, дя Петь.

— О чем речь, Дим? — даже Колька высунул из тулупа нос.

— Ты че, сын миллионера, что ли? — добавил Петр.

— Без проблем, дя Петь.

— Мы с Антониной “Урал” себе решили взять! — Петр смотрел в сторону и усмехался. — Ивгешки все рну нету.

— Правильно решили, Петр Саныч! — одобрил его Димка. — Все нормально, не переживай.

Петр растерялся и обозлился.

— И-и, зачем козе баян!? Чу, но-о! — он взмахнул кнутом, лошадь дернула, и Димка с Колей едва не вывалились.

— Ты не газуй так, дя Петь, — засмеялся Коля.

Яшками, оказывается, называли всех проводников. Петр суетился, помогал, подсаживал.

— И дом материн будем продавать, — сказал он напоследок.

— Да кто ж его купит, е мае?! — удивился Коля.

— Глядишь, и найдутся покупатели, — ухмыльнулся он себе на уме.

В Соль-Илецке Коля вынул из кармана клочок “Илецкой линии”.

— Пойдем, тут недалеко.

Дима был уверен, что Коля направляется в больницу или аптеку.