Чтение онлайн

 

В конце марта Димке привезли с районной почты три мешка арбузных семян Быковской селекции — Холодок, Кримсон свит и устойчивый к стрессам Итиль F1, — отобранных и заказанных им еще в Москве.

— Вся деревня смеется над вами, — сказала Ивгешка. — Вы еще ананасы посадите, говорят, от ожирения помогает, — ехидно захихикала.

— Ты меня любишь, Ивгешка? — вдруг спросил Димка и, словно боясь ее ответа, обнял, прижал к себе.

— А ты прислушайся, пойми, что у меня в душе?

“Не любит”, — услышал Димка и не поверил своему воображению.

 

Хихикали Коля и Овик, присматривались к Диме, будто пытаясь понять, в здравом он уме или уже не совсем.

— Столько бабла вот за эти семечки? — засмеялся Овик. — Ну почему именно арбузы? Здесь же пустыня голимая!

— Полторы тысячи лет до нашей эры арбузы выращивались в Египте, — объяснял Димка с одержимостью фанатика. — Прародина арбуза пустыня Калахари. Порой только благодаря колоцинту — дикому арбузу — караваны утоляли жажду и могли идти дальше.

— Калахари, говоришь, ну-ну.

— Корень арбуза уходит глубоко в землю, и в самой глубине он тоньше человеческого волоса… Верьте мне, ребята! — настаивал Димка, а сам боялся и переживал.

 

 

Звонкая капля весны

 

С утра шел снег. К вечеру все очистилось, и был странный серебристый свет, как летом перед грозой. Алюминиевая крыша церкви сливается с цветом неба, и запотевшая маковка кажется парящей в воздухе.

Пасха выдалась ранняя. Холодно. Не успела распушиться верба, и встречать Христа было нечем. По улицам ходили бабки в китайских платках и дети с пластиковыми пакетами. Христосовались все, не только русские. В гости к Димке с Ивгешкой зашли два мальчика-казаха. Шмыгали носом у порога, подталкивали друг друга и подергивали пакетами.

— Торбы приготовили, погляди-ка, — усмехалась Антонина. — А что сказать-то надо?

— Хрисо-о воскре-е, — разочарованно бубнили они. — Рисо кре-е…

— Воистину акбар! — засмеялся Димка.

— Греха с вами не оберешься! — Антонина дала им яиц и конфет. — Идите, нехристи, с богом!

 

Каждый день Димка отмечал перемены, и тревога нарастала в его душе. Однажды апрельской ночью он услышал звонкий щелчок одинокой капли — это хрустальным пальцем стукнулась в дверь весна.

И потекли ручьи, со всех улочек и переулков стекали они в “Советскую”, а с нее — уже мелкой речушкой с водоворотами и водопадиками уползали под гигантские глыбы сугробов, нависших над Илеком. Однажды в кирзовый сапог Димки стукнулась палочка. Он, склонив голову, о чем-то думал в тот момент и только потому рассмотрел в этой штакетине кораблик со старательно выскобленным днищем. Лодочка эта, застрявшая в сугробах Димкиной памяти, оттаяла и подплыла под ноги его через тридцать лет.

Ночью, числа пятнадцатого апреля, охнула и с длинным, утробным треском вскрылась река, ударила подземная молния. Мощная льдина вырвала дерево, и оно качалось на мутном, стеклянном острове. Затопило ближние к берегу дома, по воде плыли деревянные корыта, кастрюли, ведра. Запахло оттаявшим сеном, отсыревшим деревом, дымком. Прекрасно и свежо стало лицо природы, как лицо проплакавшейся девушки.

Воды отступали. Наконец пришло сухое тепло. Все земное пухово отмякло, зазвенело, встрепенулось. Невероятный щебет и гомон, как в джунглях, кажется, что птицы в одурении своем могут свалиться на голову. Солнце за тучами и блеск повсюду.

Вот и у вербы порозовели веточки, распушились кроличьи лапки почек. Почки распустили даже распиленные на дрова чурбаки.

Зудело и чесалось все тело Димки, точно и он прорастал, точно передались ему токи земные. Но Ивгешка отталкивала его.

— Почему ты не броешься? И так разница между нами. А теперь ты совсем дед бородатый… и потом воняешь!

 

 

Пахота

 

Утром, едва проснувшись, Ивгешка спросила:

— А что такое эсперанто?

— А почему ты спрашиваешь? — усмехнулся Димка.

— А я давно хотела спросить.

— Это выдуманный язык международного общения.

— А-а…

Это был не досужий вопрос, они с Ивгешкой хоть и общались на одном языке, но никак не могли о чем-то главном договориться.

— Сегодня будем пахать! — торжественно объявил он.

Он заметил, что ему хочется повязать галстук. Ивгешка не ответила, наверное, не расслышала.

— Пахать будем сегодня. Землю.

— Да слышу! — раздраженно откликнулась она. — Не глухая.

— Может, мне бороду сбрить, а?

— Как хочешь.

 

Димка решил запахать все земли бывшей второй бригады до самой железной дороги. Они навесили 4-корпусной плуг на “Казахстанца” и 5-корпусной на “Кировец”, который наняли вместе с трактористом на СТО. Васянка рубил старые доски для бригадной кухни. Альбина чистила большой казан. Антонина, постаревшая и молчаливая, поправляла уличную печку. В розовеющем мире весело щебетали птицы.

— Ну, что, дядь Федь? — спросил Коля. — Речь толкнешь? Люблю тя слушать, е мае!

— Весенняя вспашка — хреновое дело. Осенняя лучше.

— Что случилось, Митяй?

— Знаешь, Коль, все-таки разница в возрасте сказывается, наверное.

— Какая разница?

— Она не любит меня, Коль. Даже на физическом уровне отторжение идет. Все ее раздражает: слова мои, дела, даже запах и объятия. Даже оттолкнула сегодня. Как жить дальше?

— Как? — спокойно спросила Антонина. — Тихо, молча, любя. Ты что, не знаешь, что все беременные так?

— Беременные? — отшатнулся Димка.

— Мя сахан! — Альбина потрясенно провела пальцем по щеке. — Я валяюсь с этих мужиков!

— Поздравляю, — Коля смущенно протянул руку. — Один арбуз ты уже заделал!

— Я догадывался, — смутился Димка. — Но она же молчит, как партизан!

“Казахстанец” стоял с одной стороны лесопосадки, а “Кировец” — с другой. Стаи грачей копошились на деревьях в ожидании, не забыли, что под пластами земли их ждет богатое угощение.

— Давайте, с богом! — Димка махнул рукой.