Зеркало смерти
Шрифт:
– Подумай, что мы могли оставить их кому попало! – Павел снова и снова мял купюры, с наслаждением ощущая их тугую шероховатость. – Вот это удача!
– Да, – замороженно ответила жена. – Ее никто не грабил. Она умерла потому, что его любила. А другая умерла потому, что слишком любила деньги. И убила ее сестра. Теперь я понимаю, что она имела мотив. Людмила все еще думала, что деньги находятся где-то в доме…
– Но где же записка? – Павел перелистывал купюры. – Посмотри, может, на полу? В часах?
Он был вне себя, и тем разительнее был контраст со спокойствием жены.
– Записки нет, – сообщила она, оглядывая пустую кухню.
– Откуда ты знаешь?
– Ей нечего было написать. Она все сказала своей жизнью и своей смертью.
До их слуха донеслось пиликанье автомобильного гудка. Пришло такси, чтобы отвезти супругов в Москву – обычно расчетливый Павел мог теперь позволить себе такой расход.
– Едем, – заторопился он, засовывая деньги во внутренний карман куртки. – Ты простудишься.
– Сейчас, – она все еще не могла расстаться взглядом с этими стенами, с остатками мебели, с заснеженным садом за окном, который щедро осыпала крупой мокрая метель. – Сейчас.
– Еще что-то забыла?
– Забыла, – она беспомощно встретила его суетливый взгляд. – Только не могу вспомнить что.
И всю дорогу, кутаясь в меховую куртку, слушая новости по радио, глядя на мелькающие в снежной тьме машины, она пыталась понять, что так ее мучило, что не давало сразу уйти из дома, где не было уже ничего и никого, который не стоило жалеть, потому что это было нехорошее место, как сказали бы все. И вспомнила уже на подъезде к Москве, когда машина попала в пробку, а шофер тихо ругался и хотел закурить, а Павел попросил не делать этого – жена нездорова, а она равнодушно сказала, что ей все равно, пусть курит…
Это было солнце, падавшее каждый вечер за Акулову гору. Сосновый запах и быстрый ручей, рассекавший надвое болото, где когда-то погиб Иван. Это была дивная улыбка сестры, ворчание Ильи, кашель отца. Лицо женщины, которую она не помнила, но звала матерью. Это были сестры-красавицы, которые так боялись мира, что ни с кем не желали говорить, и потому были обречены вечно оставаться на Акуловой горе. И это был Великий Лягух, вечный и «ненаходимый», который будет кричать для кого-нибудь другого, до тех пор пока не кончится детство…