Чтение онлайн

Снегирев приехал с ассистентами, фельдшерицей, инструментами и даже операционным столом.

Съехалась почти вся семья, и, как всегда бывает, когда соберется много молодых, сильных и праздных людей, несмотря на беспокойство и огорчение, они сразу наполнили дом шумом, суетой и оживлением, без конца разговаривали, пили, ели. Профессор Снегирев, тучный, добродушный и громогласный человек, требовал много к себе внимания. Книжечка Семена Николаевича перешла ко мне, и я старалась так же внимательно отнестись к хозяйственным заботам, как делала бы мам?. Надо было уложить всех приехавших спать, всех накормить, распорядиться, чтобы зарезали кур, индеек, послать в Тулу за лекарством, за вином и рыбой (за стол садилось больше двадцати человек), разослать кучеров за приезжающими на станцию, в город - забот было много.

Но неожиданно наступило улучшение. Снегирев решил отложить операцию и уехал.

На другой день боли начались с новой силой, температура поднялась до сорока. Врачи сказали, что началось воспаление брюшины и что операцию необходимо делать немедленно. Снова приехал, вызванный срочной телеграммой, Снегирев.

Отец постоянно заходил в комнату мам? и выходил оттуда растроганный, умиленный. В дневнике он в это время записал:

"Болезнь С[они] все хуже. Ныне почувствовал особенную жалость. Но она трогательно разумна, правдива и добра. Больше ни о чем не хочу писать. Три сына - С[ергей], А[ндрей] и М[ихаил] - здесь и две дочери, М[аша] и С[аша]. Полон дом докторов. Это тяжело: вместо преданности воле Бога и настроения религиозно-торжественного - мелочно непокорное, эгоистическое. Хорошо думалось и чувствовалось. Благодарю Бога. Я не живу и не живет весь мир во времени, но раскрывается неподвижный, но прежде недоступный мне мир во времени. Как легче и понятнее так. И как смерть при таком взгляде - не прекращение чего-то, а полное раскрытие".

С громадным терпением и кротостью мам? переносила болезнь. Чем сильнее были физические страдания, тем она делалась мягче и светлее. Она не жаловалась, не роптала на судьбу, ничего не требовала и только всех благодарила, всем говорила что-нибудь ласковое. Почувствовав приближение смерти, она смирилась, и все мирское, суетное отлетело от нее. Отец видел это и плакал не от горя, а от радости. Он видел "не прекращение чего-то, а полное раскрытие".

– Прощения у меня просила, - говорил он, всхлипывая, - и духовно так хороша, так хороша...

Готовились к операции: Снегирев, три ассистента и Душан Петрович. Снегирев волновался. Делать операцию, когда началось уже воспаление брюшины, в домашней обстановке, без всяких приспособлений, было действительно рискованно. По его просьбе из Петербурга вызвали профессора Феноменова, но ждать его дольше было нельзя.

Снегирев обратился к отцу, спрашивая, согласен ли он на операцию. Отец ответил, что по его мнению операцию делать не надо.

– Но ведь если не делать операцию, Софья Андреевна умрет!
– возразил профессор.

– Делайте, как хотите!
– сказал отец.

Снегирева поразил ответ отца, братья возмущались, но никто не понял, что для отца было важно одно - что мам? живет, "раскрывается"...

Перед операцией мам? просила позвать священника, исповедовалась, причащалась, прощалась со всеми, просила прощения у детей, у служащих. Каждому она старалась сказать что-нибудь ласковое, многие выходили от нее в слезах.

Когда началась операция, отец ушел в Чепыж и просил, если будет благополучно - позвонить в колокол два раза, если нет - один раз.

С лестницы в открытую дверь я видела все, что происходило. Посреди стоял операционный стол, пол был залит водой, шепотом переговариваясь между собой тихо двигались врачи, в белых халатах, пронесли мам? и затворили дверь. Я слышала, как она стонала, затем затихла. Раздавался только громкий голос профессора, сначала спокойный, затем все более и более нервный и раздраженный. Вдруг посыпалась скверная, неприличная ругань...

– Ах ты немецкая морда... Сукин сын! Немец проклятый!..

Кетгут, которым Снегирев зашивал рану, рвался на швах, и он ругал поставщика немца.

Мне казалось, что прошло много, много времени, что конца этому не будет, как вдруг с шумом распахнулась дверь и из комнаты выскочил багрово-красный, потный профессор. На него накинули что-то теплое, повели вниз, пронесли за ним бутылку шампанского.

Операция прошла благополучно. Я побежала в Чепыж и увидала отца на лужайке между дубами.

– Пап?, благополучно!
– крикнула я.

– Хорошо, хорошо!

Я поняла, что он хочет быть один. Возвращаясь, я встретила Машу и Илью, они шли к отцу. А дома застала врачей, рассматривающих громадную кисту, величиной в детскую голову. Когда ее вынимали - она лопнула.

Я зашла к Снегиреву, он лежал в постели, покрытый теплыми одеялами, и маленькими глотками пил холодное шампанское. Он казался совершенно спокойным, шутил, улыбался, но про операцию говорить не стал, - уклонился.

К матери долго никого, кроме отца, не пускали. За ней ходила вызванная из Тулы сиделка. Приезжали доктора Никитин и Беркенгейм помочь Душану Петровичу ходить за больной. Постепенно она поправлялась и крепла. Только кетгут "проклятого немца" сделал то, что местами внутренние швы разошлись и у матери сделалась грыжа.

Снегирев часто писал мне ласковые письма, спрашивая о здоровье матери. В письмах он по-стариковски нежно называл меня "голубка", "родная". Но переписка продолжалась недолго. Случайно одно из писем попалось отцу. Оно не понравилось ему, и он просил меня больше не писать профессору.

А потом жизнь пошла по-прежнему. Таня переехала во флигель со своей маленькой, все еще плохенькой девочкой и пасынками Наташей и Дориком. Часто приезжал Андрюша. Он отдал свое имение Таптыково жене Ольге Константиновне и детям. Одинокому, запутавшемуся, ему негде было преклонить голову.

Мам? возобновила свои занятия: играла на фортепиано одна и с Наташей Сухотиной в четыре руки, шила, суетилась по дому, иногда уезжала в Москву. Материальные дела снова затянули ее. Снова начались заботы о хозяйстве, издательстве, о том, что всегда так тяжело отражалось на жизни отца.

Иногда отец с умилением вспоминал, как прекрасно мам? переносила страдания, как она была ласкова, добра со всеми.

Во второй раз в моей жизни, как это было после смерти Ванечки, я видела, как открылось окошечко, хлынул свет, осветивший нашу жизнь... и снова оно захлопнулось...