Чтение онлайн

В записной книжке мам? от 22 февраля 1908 года есть такая запись: "День праздника сердца. Ездили кататься. Ох, эта "Песня без слов"!

В эту весну мам? была занята писанием повести под названием "Песня без слов". Она дала прочитать ее отцу и удивилась, что повесть ему не понравилась.

Безграмотные, глупые приказчики все больше и больше озлобляли крестьян. Не умея извлекать доходов из самого хозяйства, поставленного плохо, они стремились увеличить арендную плату за землю; вместо того, чтобы держать в порядке изгороди, они загоняли крестьянский скот из парка, сада, огородов, беря с крестьян большие штрафы за потравы; лес охранялся небрежно, сторожа были плохие, участились порубки лесов. Злоба между усадьбой и крестьянством разгоралась все сильнее и сильнее. Крестьянские ребята озорничали, залезали в огороды, парники, даже амбары и подвалы. Приказчик и садовник приходили жаловаться к мам?.

– Нельзя с этим народом мирно жить, - говорили они, - сладу с ним нету. Надо либо черкесов, либо стражников взять.

Повлиял и пример соседки Звегинцевой, поместившей у себя на усадьбе полицейский стан и окружившей себя целым лагерем черкесов и стражников. Один раз после стычки садовника с крестьянскими ребятами, где кто-то в кого-то стрелял, мам?, посоветовавшись с братом Андреем, решила просить заступничества у губернатора.

Нечего и говорить о том, как тот был доволен! В Ясной Поляне, где живет человек, проповедующий непротивление злу насилием, потребовалась помощь властей. Они, разумеется, постарались сделать из мухи слона. Стычка на огороде была раздута чуть ли не в вооруженное нападение на имение Толстых. На деревню приехали тульские власти: губернатор, полицмейстер, исправник, пристав и проч. Напуганные крестьяне вышли встречать начальство с хлебом и солью. Многих крестьян арестовали и посадили в тюрьму.

А между отцом и матерью происходили тяжелые разговоры, которые не облегчали положения, не вносили успокоения, а создавали все б?льшую и б?льшую пропасть между родителями, наполняли горечью их души.

Морщась от боли, отец стремительно шел из кабинета через гостиную в залу. Ему мучительно хотелось прекратить разговор, поскорее уйти.

– Полно, полно, Соня, - говорил он.
– Если ты не понимаешь, что жизнь со стражниками, которые хватают мужиков, арестовывают, сажают в тюрьмы, мне непереносима, - говорить бесполезно...

– Что ж ты хочешь, чтобы нас всех здесь перестреляли?
– говорила мам?, быстрыми, нервными шагами поспевая за отцом.
– Вчера стреляли в садовника, завтра будут стрелять в нас, все растащат...

– Ах ты Боже мой! Ну как же ты хочешь, чтобы я был спокоен. Ведь это ад, ад какой-то! Ведь нельзя хуже создать обстановку, чем ты мне создала... не могу я больше жить так в этой ужасающей злобе, которая каждый день растет вокруг нас... и подумать только, что у нас на усадьбе семь вооруженных людей.

– Ты отстранился от всего, тебе все равно, а что мне делать? Ведь нельзя же позволять бессовестно грабить...

Такие разговоры происходили почти ежедневно. Крестьяне, обиженные стражниками, искали заступничества у отца, отец обращался к матери.

Мне кажется, она не представляла себе всего ужаса его переживаний.

"Неприятный разговор с Львом Николаевичем из-за стражников, - пишет она в своей записной книжке, - мое положение безвыходное, я замурована нравственно и меня же бьют". И еще запись: "С утра неприятное отношение Льва Николаевича к стражникам".

"Приходит в голову сомнение, хорошо ли я делаю, что молчу, - прорывается у отца в записной книжке, - и даже не лучше ли было бы мне уйти, скрыться, как Буланже. Не делаю этого преимущественно потому, что это для себя, для того, чтобы избавиться от отравленной со всех сторон жизни. А я верю, что это перенесение этой жизни и нужно мне" (2 июля).

"Все так же мучительно, борюсь, но плохо борюсь! Жизнь здесь, в Ясной Поляне, вполне отравлена. Куда ни выйду - стыд и страдание" (3 июля).

И опять от 6 июля: "Помоги мне, Господи. Опять хочется уйти. И я не решаюсь, но и не отказываюсь. Главное, для себя ли я сделаю, если уйду. То, что я не для себя делаю, оставаясь, это я знаю. Надо думать с Богом. Так и буду".

Из семи стражников остались на усадьбе двое. В комнате, рядом с передней, поселился неуклюжий, широкий человек с револьвером на боку. Другой жил в людской. Они внесли запах дегтя, махорки и вообще чего-то нечистого, грубого...

В Гнумонте обнаружилась крупная кража леса - 129 дубов. Улики против крестьян были недостаточные. Все просили мать прекратить это дело. Крестьяне приходили к отцу за заступничеством. Он говорил с матерью, но она была неумолима.

"Неприятно, что земский начальник оправдал крестьян за порубку 129 дубов, - пишет мать в записной книжке, - и за неотработку. Подаю в съезд".

Сыновья, Андрей и Лев, поддерживали мать.

– Ну что ж тут делать, - говорил Лев, - или надо ничего не делать, от всего отстраниться, как сделал пап?, или надо хозяйничать как следует. Нельзя же допускать, чтобы мужики все растаскивали.

Так как отец старался всегда защитить крестьян, просил мать, чтобы она прощала им штрафы, стражники враждебно относились к нему.

– Ну что же это, ваше сиятельство, - говорили они матери, которую считали настоящей "барыней" и уважали.
– Что же это такое? Мы работаем, стараемся, отваживаем мужиков от воровства, а граф им прощает, повадку дает. Как вам будет угодно, так не годится...

Я негодовала, слушая такие разговоры. "Выгнать их отсюда!
– думала я. Выгнать! Чтобы духу их не было в Ясной Поляне!"

А отец старался по-человечески подойти к стражникам, добраться до их души.

– Семья есть?
– спрашивал он.

– Как же, есть: жена, двое детей, - оживлялся стражник.

– А зачем на такую нехорошую должность пошел?
– продолжал расспрашивать отец.

– Есть, пить надо, - уклончиво отвечал стражник.

Помню, в последний год пребывания у нас стражников у меня вышла с ними большая неприятность. Отец в это время гостил у сестры Тани.

Стражники поймали на пруду крестьянина Ефима Орехова. Он сетью ловил рыбу. Большой пруд всегда считался у нас в общем владении с крестьянами. Сторона, примыкавшая к деревне, принадлежала крестьянам, к усадьбе - Толстым. Трудно, разумеется, решить, где ловил рыбу Ефим. Стражник его взял, отнял сеть и привел в контору. Я застала такую картину: Ефим, мокрый, посиневший от холода, стоял перед стражником и просил вернуть ему сеть. Стражник ругался, кричал на него, тряс за плечо и замахнулся, чтобы ударить. В этот момент я вскрикнула: