Чтение онлайн

— Месяц назад здесь был сухостой, — сказал он после второй остановки. — Два мёртвых ствола, один упавший. Я отмечал тропу.

— И?

— Сухостой стоит, но на нём кора. Новая.

Я подошёл к стволу, на который он указывал. Действительно: мёртвое дерево, сломанное на высоте двух метров, чей обломок торчал в небо рваным пнём, обросло свежей корой — тонкой, как бумага, но живой. Мёртвая древесина под ней оставалась мёртвой, но поверхность ожила, словно кто-то натянул на труп новую кожу.

Реликт просачивался через грунт, через корневую сеть, через почву и лес отзывался.

— Мы идём к тому месту, где ты спускался? — спросил Тарек.

— Да.

— Внизу что-то изменилось?

Я посмотрел на него. Тарек не был алхимиком, не чувствовал «Эхо», не различал потоков субстанции. Но он был охотником, и Подлесок говорил с ним на языке, который я только учился понимать: через запахи, звуки, поведение зверей и наклон ветвей. И этот язык сейчас говорил ему то же, что «Эхо» говорило мне.

— Да, — сказал я. — То, что внизу, растёт. И хочет расти быстрее.

Тарек помолчал, перехватил копьё и двинулся дальше. Через десять шагов обернулся.

— Оно опасное?

— Пока не знаю.

— «Пока» — плохое слово.

— Согласен.

Больше он не спрашивал.

…

Тарек остановился у входа и посмотрел на склон.

Серебряная трава покрывала каменистую почву от края расщелины до самых корней ближайших деревьев не отдельными стеблями, не куртинами, как неделю назад, а сплошным серебристым ковром, густым и ровным, как будто кто-то засеял поле и ускорил рост в сотни раз. Листья поблёскивали в утреннем свете длинные, узкие, с характерным серебристым отливом, и каждый из них был крупнее тех в полтора, а то и в два раза.

— Неделю назад здесь было три стебля, — сказал Тарек. Он присел на корточки и провёл пальцами по серебряным листьям. — Десять, может, двенадцать. Ты сам считал.

— Считал.

— А сейчас тут целое поле.

Целое поле. Иммунный ответ леса, помноженный на субстанцию Реликта, давал результат, от которого у алхимика из Каменного Узла случился бы инфаркт. Серебряная трава — редчайший эндемик, растущий только у живых Жил, покрывала склон расщелины так, словно это было самое естественное место на свете. И, может быть, так оно и было.

Я собрал четырнадцать стеблей, выбирая самые крупные и зрелые. Рекордный урожай, который месяц назад обеспечил бы деревню серебряным экстрактом на полгода. Убрал тринадцать в заплечный мешок. Четырнадцатый оставил в руке.

Тарек встал у входа в расщелину, упёр копьё в землю и кивнул, а я пошёл вниз.

Спуск изменился. Камни, по которым я карабкался в прошлые визиты, обросли тонким слоем чего-то влажного и тёплого, как некая биоплёнка, живая мембрана, покрывавшая каменные стены расщелины, как слизистая покрывает стенки пищевода. Она была мягкой под пальцами и слегка пульсировала, откликаясь на прикосновение замедленной волной, которая расходилась от точки контакта, как круги на воде.

Капилляры в стенах ожили. Тонкие бордовые линии разветвлялись по камню, как трещины на обожжённой глине, и по ним текло нечто густое и тёмное, похожее на венозную кровь. Каждый капилляр пульсировал в одном ритме, и ритм этот совпадал с тем, что я чувствовал утром через пол мастерской.

На глубине пятнадцати метров стало жарко. Воздух настолько насыщен субстанцией, что я чувствовал его кожей.

На двадцати метрах я вошёл в камеру.

Она была такой, какой её помнил: округлое пространство, шесть на шесть метров, с потолком из переплетённых окаменевших корней и полом из голого камня. Но камень больше не был холодным — он пылал субстанцией, которая пропитала каждую трещину, каждую пору, каждый квадратный сантиметр поверхности. Стены мерцали бордовым, как если бы за ними горели тысячи крошечных свечей.

Бордовый камень в центре камеры изменился. Раньше он был матовым, сухим, с едва заметным пульсом. Сегодня он блестел, как отполированный рубин, и от его поверхности шло тепло, ощутимое на расстоянии двух шагов. Пульс — один удар в тридцать секунд. Вдвое быстрее, чем при первом контакте.

Я положил ладонь на камень.

Мир дрогнул.

Рубцовый Узел ударил в груди так, что я согнулся. Совместимость рванула вверх: сорок восемь, пятьдесят, пятьдесят три процента. «Эхо» расширилось взрывообразно, выйдя далеко за пределы камеры, за пределы расщелины, и на мгновение я увидел то, чего не видел никогда.

Карту.

Сеть мёртвых капилляров, расходящихся от Реликта в три стороны, как артерии от сердца. На север к деревне. Этот путь я знал: субстанция поднималась по нему последние дни, формируя линзу под мастерской, питая мох и отравляя колодец. На юго-восток — тонкий, прерывистый канал, уходящий в темноту на восемь с лишним километров, к неизвестной точке, от которой утром я уловил слабый сигнал. И на запад — самый толстый капилляр, магистральный, диаметром с мою руку, уходящий горизонтально на двенадцать километров и обрывающийся резко, как перерезанный провод. Западное направление указывало на Каменный Узел.

Реликт был не конечной точкой. Реликт был развилкой. Узлом в сети, которая когда-то связывала весь Подлесок единой корневой системой, и которая давно умерла, когда последний Виридис Максимус перестал питать её своей кровью. А теперь узел пытался восстановить связь по всем трём направлениям одновременно, используя субстанцию Ферга, моё серебро и голод, который копился столько лет.

Я направил субстанцию, принятую от Ферга, в камень — осторожно, по капле, контролируя поток через «Петлю». Реликт принял жадно, пульс замедлился на долю секунды с тридцати до тридцати одной, и мне показалось, что камень вздохнул, как вздыхает голодный, получивший первый глоток воды.

Потом ускорился обратно. Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь.

Мало. Он хотел больше живой субстанции, что текла в каналах Ферга и в моём Рубцовом Узле. Через контакт я чувствовал его голод так же отчётливо, как хирург чувствует напряжение ткани под скальпелем: это не желание, а необходимость, базовая потребность организма, который слишком долго голодал и теперь не мог остановиться.

Тогда я попробовал другое.

Положил четырнадцатый стебель серебряной травы на камень и одновременно пропустил через него свой поток, «Петлю», направленную не вверх и не вниз, а горизонтально, сквозь камень, в корни, в сеть. Серебро, живая субстанция и контур культиватора первого Круга сплелись в один поток, и камень ответил.