Чтение онлайн

Тишина.

Абсолютная, полная, давящая тишина, которая наступила после второго удара и заполнила всё. Даже ночные птицы замолкли. Даже ветер утих. И в этой тишине я слышал только три звука: свой пульс, дыхание кузнеца и далёкий, еле различимый гул, идущий из-под земли.

Ферг поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо было мокрым от пота и субстанции, каналы на руках ещё дымились, а из уголка рта текла тонкая струйка крови, но его глаза были ясными. Впервые за шесть суток в них жил человек, а не пустая оболочка.

— Третий раз будет сильнее, — прошептал он. — И он придёт не снизу.

Я стоял над кузнецом, чувствуя, как Рубцовый Узел пульсирует в груди с частотой, которая не была моей, и смотрел на юг, где в четырёх километрах, в расщелине, в камере с бордовым камнем, древнее и голодное существо впервые за четырнадцать лет получило не пищу, а оскорбление.

И оно решало, что с этим делать.

Горт сидел на перевёрнутом ведре у входа в загон и царапал стилусом по глиняному черепку. Когда я подошёл, он поднял голову, и круги под его глазами в сером свете раннего утра казались синяками.

— Он сел, — сказал Горт вместо приветствия. — В третьем часу ночи. Я не спал, слышал, как он шуршит. Подошёл, а он сидит у стены, ноги вытянуты, голова набок. Как человек. Не как… не как раньше.

Я кивнул и вошёл в загон.

Мужчина сидел именно так, как описал Горт — спиной к дальней стене, ноги вытянуты, руки лежат на коленях ладонями вверх. Шесть суток кузнец простоял столбом, босые ступни на камне, руки вдоль тела, и субстанция сочилась из трещин в каналах, как кровь из плохо зашитой раны. А теперь он сидел, и одно это было прорывом.

Я присел на корточки и взял его левую руку. Жар ударил в ладонь, но мягче, чем вчера. Каналы на предплечье набухали буграми под кожей, выступая на полтора-два миллиметра, однако трещины подсохли, покрылись тонкой плёнкой, похожей на корочку на заживающей ссадине.

Субстанция больше не сочилась. Третий подземный удар, которого все ждали, так и не случился.

Я запустил обратную «Петлю» медленно, по капле, контролируя каждую десятую долю единицы. Субстанция потекла из руки Ферга в мою ладонь. Рубцовый Узел принял её, и я ощутил, как микрокорневые ответвления чуть расширились, впитывая чужую энергию.

Двадцать секунд. Тридцать. Сорок.

На сорок пятой секунде Ферг открыл глаза.

Глаза кузнеца были тёмно-карими, с красноватым отливом от набухших капилляров в белках, и в них жил страх — человеческий, осознанный, тот, с которым можно работать.

Я убрал руку. Субстанция перестала течь.

КУЛЬТИВАЦИЯ: Резонансный сброс (x3).

Принято субстанции: 0.4 единиц.

Совместимость с Реликтом: 56 % (было 55 %).

Рубцовый Узел: третичные ответвления в стенках аорты (3 шт.). Необратимость: ВЫСОКАЯ.

Прогресс ко 2-му Кругу: 30.3 % (было 28.9 %).

НОВЫЙ НАВЫК (пассивный): «Резонансная Эмпатия» — способность считывать эмоциональное состояние организмов с совместимостью 30 % через тактильный контакт. Дальность: контакт. Точность: 40 %.

Я прочитал строку дважды и позволил ей осесть. Аорта — магистральная артерия, главная транспортная артерия тела. Микрокорневые отростки Рубцового Узла прорастали в неё, как корни дерева прорастают в водопроводную трубу, и необратимость этого процесса обозначалась теперь не жёлтым, а красным.

Пятьдесят шесть процентов совместимости. До шестидесяти, за которыми неизвестность, оставалось четыре процента. Три сброса. Может, четыре, если быть осторожнее. Но отказаться от сбросов означало дать каналам Ферга лопнуть, и тогда кузнец умрёт от внутреннего кровотечения, а деревня потеряет живой фильтр, очищающий субстанцию Реликта до человеческой совместимости.

Выбор без выбора. Привычная валюта этого мира.

Ферг смотрел на меня. Его губы шевельнулись.

— Ты тоже его слышишь, — голос был хриплым, надтреснутым.

— Слышу, — ответил я.

Кузнец сглотнул. Его кадык дёрнулся, и я увидел через «Эхо», как каналы на шее пульсировали в такт этому движению.

— Оно злое?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Оно голодное, — сказал ему. — Его кормили четырнадцать лет, потом перестали. Потом я начал снова. А вчера к нему пришли чужие и ничего не принесли.

Ферг закрыл глаза. Его дыхание участилось, и каналы на руках дрогнули, как струны, по которым провели пальцем.

— Вода в Гнилом Мосту, — прошептал он. — Красная вода.

— Расскажи.

Он молчал секунд десять. Я не торопил. Горт у входа в загон замер с черепком на коленях, и стилус в его пальцах не двигался.

— Дождь шёл два дня, — начал Ферг. Голос тихий, но ровный, и каждое слово давалось ему с усилием, — Берег размыло. Мы с Доркой пошли смотреть, потому что вода в ручье стала мутной, и козы не пили. Думали, что треклятая глина, а там трещина в камне, прямо под корнями старого ясеня, которому лет триста, может, больше. Из трещины текло.

Он замолчал и поднял левую руку. Посмотрел на каналы, набухшие под кожей, как будто видел их впервые.

— Тёплое. Густое. Я подумал, что это корни прорвали водяную жилу, ну, как бывает, когда подземный ручей выходит на поверхность. Полез заткнуть, чтобы в колодец не попало. Руками.

Он усмехнулся горько, криво, одним уголком рта.

— Руками, — повторил он. — Голыми руками. Потому что я кузнец и привык, что руки у меня всё выдерживают. Железо держал, угли держал, а тут какая-то жижа из-под камня.

— Что ты почувствовал?

— Сначала было жжение, как будто сунул ладони в кислоту, только не снаружи, а изнутри. Под кожей. Кости заныли. Потом жжение ушло, и стало… — Он запнулся, подбирая слово, и я видел, как его зрачки расширились, вспоминая. — Тесно. Как будто что-то заползло внутрь и начало раздвигать мясо, прокладывать ходы. Больно не было — было тесно.