Чтение онлайн

Образ погас. Я убрал ладони с пола и обнаружил, что дышу тяжело, как после бега. Руки мокрые.

Ферг лежал на боку в нише. Глаза закрыты, дыхание ровное. Каналы-резонаторы потухли. Он спал глубоко, спокойно.

Камень пульсировал шестнадцать ударов в минуту — стабильно. Мой Реликт не изменился — он просто передал сообщение от того, что лежало внизу, к тому, кто мог его услышать.

Я сел обратно на каменный пол и достал черепок.

Записал: «Ферг — слово 3. 6 слогов, нисходящая интонация. Предположительно: координата или название. Камень транслировал ответ снизу (глубинный источник). Расстояние 412 м. Масштаб: несоизмерим с Северным Реликтом. Визуальный фрагмент, корневая система вокруг пустой камеры. Что-то было. Что-то ушло. Корни ждут».

Потом добавил ниже мелким почерком: «Мой Реликт — страж. Привратник. За дверью нечто, ради чего 50 лет назад отрезали этот узел от сети. Вопрос: зачем? Защитить мир от того, что внизу? Или защитить то, что внизу, от мира?»

Я перечитал записанное. Обе версии были одинаково правдоподобными и одинаково пугающими.

Подъём. Тело работало, а голова продолжала перебирать данные. Наро кормил камень четырнадцать лет и оставил записку: «Не будить. Кормить. Ждать». Рина кормила свой камень двадцать три года. Кто-то до Наро, с грубыми руками и хриплым голосом, делал то же самое. Цепочка Кормильцев, передающих эстафету из поколения в поколение, поддерживая привратника в рабочем состоянии. Для чего? Чтобы дверь оставалась закрытой? Или чтобы однажды, когда придёт время, её можно было открыть?

Наверху меня ждал Тарек.

— Что? — спросил Тарек.

Я посмотрел на него.

— Под камнем есть что-то ещё, — сказал ему. — Глубоко. Большое.

Тарек помолчал.

— Опасное?

— Не знаю. Но камень его охраняет или охраняет нас от него — пока не понял, что из двух.

Парень посмотрел на землю под ногами, потом снова на меня.

— Завтра узнаешь, — сказал он.

Я усмехнулся. Практичность деревенского охотника: если угроза не бежит на тебя прямо сейчас, значит, она может подождать до утра. Умная философия, мне стоило бы перенять.

Мы замаскировали вход и пошли к деревне. Я считал шаги и думал о корнях, которые ждали в темноте, о пустой камере с гладкими стенами, о форме без предмета.

И о том, что Ферг — живой ретранслятор, только что произнёс координату для чего-то, что лежало глубже всего, что я видел в этом мире.

…

Я не спал до рассвета.

Сидел в мастерской при свете лампы и записывал на черепках всё, что знал, что предполагал и чего боялся. Три черепка исписал мелким почерком, с обеих сторон, сокращая слова до инициалов, чтобы уместить больше.

Спрятал черепки в тайник за печью, где хранил записи, которые никто не должен видеть. Потом задул огонь лампы и лёг на лежанку.

Сон не шёл. Я лежал в темноте, слушая тишину, и чувствовал, как далеко внизу, через сотни метров породы, пульсирует шестнадцать ударов в минуту.

…

На Корневой Тропе, в шести днях пути к юго-западу от Пепельного Корня, человек в запылённом плаще остановился. Тропа здесь сужалась, петляя между корнями, которые выступали из земли, как рёбра исполинского скелета. Воздух пах сыростью.

Человек расстегнул чехол на поясе — движение было привычным. Указательный палец отщёлкнул застёжку, большой подхватил край, ладонь обняла содержимое и вытащила одним плавным жестом.

Костяной стержень длиной с предплечье — желтоватый, с тонкими прожилками, в которых угадывалась структура живой кости, а не вырезанной. В центре стержня, в утолщении, которое напоминало коленный сустав, покоился кристалл — прозрачный, с острыми гранями. До этого момента он был тёмный.

Кристалл налился мягким розовым светом медленно, как заря, которая начинается с бледной полоски на горизонте и разливается шире, пока не заполняет полнеба.

Человек посмотрел на кристалл, потом на тропу, уходящую на северо-восток, в глубину Подлеска. Потом снова на кристалл.

Убрал стержень обратно в чехол и ускорил шаг.

От автора:

Повторный призыв! Да вы шутите?! Целитель?! Серьёзно?! Ну, посмотрим.

Четвёртая оболочка продержалась два часа сорок минут.

Я снял Зерно с каменной подставки и покатал между пальцами. Восковая плёнка пошла трещинами, под ногтем осталось жирное пятно с характерным бронзовым отливом. Мёртвая точка: пчелиный воск расслаивался при температуре хранения, масло Кровяного Мха замедляло процесс, но не останавливало. Я пробовал четыре пропорции за утро, и каждый раз результат был одинаковым.

Черепок с записями лежал у локтя, исчирканный колонками цифр. Я добавил строку: «Вариант 4. Воск 60 % + масло КМ 40 %. Расслоение через 2 ч 40 мин при 22 градусах. Негодно».

Горт вошёл тихо, поставил на стол горшок с тёплой водой для промывки инструментов, протёр рабочую поверхность куском чистой ткани и отступил к очагу.

Парень сел на корточки у очага и начал выгребать золу.

— Пятую пробовать будешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Смысла нет. Воск не держит при любой пропорции. Нужен другой материал оболочки.

Горт помолчал, продолжая работать с золой. Потом сказал:

— Кирена замазывает стены пастой. Та не расслаивается.

Я поднял голову.

Паста Кирены — серая масса из угля, мха и чего-то ещё, чем она герметизировала трещины в кладке. Я видел, как она работала вчера: слой ложился ровно, через час застывал, через сутки становился твёрдым, как камень. За всю неделю ни одна из заделанных трещин не раскрылась повторно.

— Что там в основе? — спросил я.

— Смола с больших деревьев. Кирена собирает её с мёртвых стволов, где кора отслоилась.

Смола Виридис Максимус — природный полимер, продукт жизнедеятельности гигантских деревьев, которые составляли скелет этого мира. Я использовал её раньше для водостойкой мази, добавлял в жир и уголь. Но как самостоятельный материал оболочки не рассматривал.

Почему?

Потому что думал в категориях земной фармацевтики. Желатиновые капсулы, энтеросолюбильные оболочки, восковые матрицы — всё это требовало материалов, которых здесь не было. А материал, который был под рукой, я упустил из виду, потому что считал его строительным, а не алхимическим.