Чтение онлайн

Я посмотрел на свои руки. Серебряные нити покрывали их от кончиков пальцев до плеч, уходили под ткань рубахи, и дальше соединялись с узлом. Вся конструкция пульсировала в такт с сердцем.

Я посмотрел на фундамент мастерской. Каменный блок у левого угла, серый, зернистый, величиной с дорожный саквояж. Местный песчаник — не самая твёрдая порода, но и не глина. Разбить его кулаком я бы не смог даже сейчас, на втором круге.

Вот только мне не нужно разбивать.

Я подошёл. Присел на корточки. Положил правую ладонь на поверхность камня. Нити на пальцах прижались к шершавой поверхности и мгновенно нагрелись изнутри, от субстанции, которая потекла по ним в ответ на мысленную команду.

Концентрация. Сжатие потока в пяти точках. Всё, что знала серебряная сеть о движении субстанции, сфокусировалось в одной руке.

Камень под пальцами вздрогнул. Поверхность вспучилась, зерна песчаника оплавились, спеклись. По краям разбежались мелкие трещины, как паутина на стекле, в которое бросили камушек. В точке контакта идеальный отпечаток пяти пальцев, вплавленных в породу на полсантиметра. Края отпечатка стеклянистые, гладкие, температура в зоне контакта за долю секунды превысила порог плавления кварца.

Я убрал руку. Камень потрескивал, остывая. Лёгкий дымок поднимался от оплавленной поверхности, после выпрямился и посмотрел на свою ладонь.

Кожа чистая — ни ожога, ни покраснения, сеть проводила субстанцию наружу, не повреждая собственную ткань.

— Учитель.

Я обернулся. Лис стоял у угла мастерской, в тени, и смотрел на оплавленный камень.

— Я видел, — сказал он просто.

Я ждал вопроса. Мальчик обычно засыпал ими — «а что это?», «а как?», «а почему?», но сейчас он молчал. Его глаза переместились с камня на мою руку, задержались на серебряных нитях и вернулись к моему лицу.

— Это больно? — спросил он наконец. — Тому, кого касаешься?

— Да, Лис. Очень.

Мальчик кивнул. Развернулся и ушёл к бочке с водой делать упражнения на руки, как я назначил утром.

Я остался у оплавленного камня. Провёл пальцем по краю отпечатка. Он оказался гладкий, как стекло. В центре ладонного следа песчинки спеклись в крохотную линзу.

…

День ушёл на распределение.

Я разложил настои по группам. Текущие нужды деревни, запас Горту на две недели, походный комплект экспедиции. Каждую склянку промаркировал угольком на ткани. Горт переносил мои пометки на черепки мелким почерком, и к вечеру на верхней полке мастерской выстроились три ряда аккуратных глиняных табличек, привязанных к склянкам суровой ниткой.

Тарек заглянул после обеда. Сел на порог, свесив ноги, и молча слушал, как я диктовал Горту перечень. Когда я закончил, он спросил:

— Послезавтра?

— На рассвете.

— Далан или Нур?

Я подумал. Нур куда осторожнее, но Далан выносливее. Для семидневного марша через Подлесок выносливость важнее осторожности.

— Далан.

Тарек кивнул, поднялся и ушёл, не задав больше ни одного вопроса.

К вечеру деревня затихла. Кроны поглотили последний свет, и мир сузился до привычного круга. Я проверил Варгана.

Он стоял у своего дома, облокотившись на перила крыльца. Я заметил его раньше, чем он меня, но не потому, что стал внимательнее. Второй круг изменил зрение, контрасты стали резче, движения на периферии читались чётче. Варган не двигался, просто стоял и смотрел в ту сторону, где за частоколом, за лесом, за двумя сотнями километров мёртвых троп и обрушенных городов, что-то тикало, как часы с лопнувшей пружиной.

Я подошёл и встал рядом.

Варган молчал ещё с минуту. Его челюсть двигалась, как будто он жевал мысль, пробуя её на вкус.

— Странная штука, — сказал он наконец. Его голос стал ниже после прорыва. — Тридцать восемь лет прожил. Охотился. Дрался. Хоронил друзей. Думал, что знаю, как устроен мир. Лес наверху, корни внизу, человек посередине.

Он помолчал.

— А теперь стою и чувствую, как подо мной бьётся камень. И далеко, — он качнул головой на юго-запад, — другой камень бьётся тише. Как будто кто-то задыхается под землёй, в темноте, один. И я это чувствую вот здесь, — он постучал кулаком по груди, — как второе сердце, которого раньше не было.

— Это метка, — сказал я. — Серебряная метка, которую добавил побег. Через сорок восемь часов она угаснет, и ты перестанешь слышать пульс на расстоянии. Локальный реликт — наш — останется ощутимым, потому что ты в зоне его действия, но дальние замолчат.

— Сорок восемь часов, — повторил Варган. — Значит, к тому времени, как мы выйдем, я буду глухим.

— Не совсем. По мере приближения к четвёртому реликту ты начнёшь ловить его сигнал напрямую. Метка нужна, чтобы подтвердить направление и расстояние на старте. Дальше пойдём по компасу.

Варган повернулся ко мне. В полумраке его глаза блеснули. Радужка стала темнее, насыщеннее, с бордовым оттенком, который проявляется у культиваторов третьего круга при определённом освещении. Мелкие кровеносные сосуды в склере уплотнились, и белок приобрёл кремовый тон.

— Он правда умирает, — произнёс Варган. — Я чувствую, лекарь. Стук идёт, потом пауза длинная настолько, что я начинаю думать, мол, всё — остановился. А потом ещё один удар, слабый. Как ребёнок, который стучит в дверь, а за дверью никого.

Кулак, которым он стучал по собственной груди минуту назад, медленно разжался. Пальцы расправились и легли на перила.

— Когда мой сын болел, — продолжил Варган тише, — я сидел рядом и слушал, как он дышит. Три ночи считал вдохи. Если пауза между вдохами становилась длиннее, я трогал его за плечо, чтобы убедиться. — Он сглотнул. — Вот сейчас у меня то же самое, только трогать некого.

Я не стал говорить, что понимаю. Вместо этого сказал:

— Пять-семь дней марша. Дойдём.