Чтение онлайн

Бучинский испугался, потому что на собрание должна была прийти наша учительница. А Канторис засмеялся и сказал всем, кто должен был делать стенгазету и поленился:

— Ничего, не бойтесь! Я за всех вас выскажусь. Вы только помалкивайте. А я выступлю, потому что я знаю как.

Koгда мы уже сидели и Анча сделала доклад о стенгазете, все молчали. Тогда Канторис попросил слова и сказал:

— Мне хочется выступить с самокритикой за всех нас. Мы должны были делать стенгазету и не делали ее, что самокритично и признаем, потому что мы хорошие пионеры. Если пионер в редколлегии, он должен работать. А если он не работает, должен признать это. Вот мы и признаем. Это и есть наша самокритика.

Но на собрание пришел и Миша, потому что ему уже вырезали гланды. Он сказал:

— Знаешь, Канторис, ты говори за себя. Что я, по-твоему, должен выступать с самокритикой только потому, что мне вырезали гланды?

Канторис рассердился и сказал:

— Ну ладно! За Юрана я с самокритикой не выступаю. Он думает, что гланды поважнее, чем самокритика. Потому что себя критиковать трудно.

Миша сказал:

— Тебе не трудно! Работать тебе трудно. А критиковать себя — пожалуйста.

Канторис так и подпрыгнул, но ничего не сказал, потому что начала говорить наша учительница:

— Если Юран был болен, то ему ни к чему самокритика. Но все остальные должны были бы выступить, чтобы мы знали, почему они не исполняют своих обязанностей.

Канторис попросил слова и сказал:

— И я говорю, что должны. Но им не хочется.

Тогда Анча Парикова сказала:

— Ты выступаешь с самокритикой на каждом собрании. И после драки выступил, и после того, как стер себе единицу в дневнике, и вот теперь, когда не делаешь стенгазету. С самокритикой ты легко выступаешь. И по поводу. стенгазеты ты уже два раза признавался, что не делаешь ее. Как же это все понимать?

И учительница, сказала:

— Это плохо!

…Когда мы шли из школы,

Канторис сказал Мише:

— Ну и дурак же ты! Самокритика лучше, чем гланды. Я это знаю, потому что я попробовал и то и другое. О болезни у тебя должна быть справка. О самокритике — нет. Со мной, например, ничего не может случиться.

Так думал Канторис, но просчитался, потому что на следующий день у нас в классе висела стенгазета и Канторису было стыдно. И всем остальным тоже, но меньше.

В этой стенгазете ничего и не было, только одно большое гнездо, а в гнезде наседка. Это была наседка, но это был Канторис, потому что у наседки была голова Канториса. И вместо крыла у нее была рука Канториса. Эта рука Канториса сыпала пепел на голову Канториса, а другая рука выдирала перья из хвоста курицы Канториса. А изо рта Канториса вылетали слова: «Мне не обязательно исправляться! Главное, что я самокритично признаю ошибки».

И еще из-под Канториса высовывались цыплята: Бучинский, и Елиша Кошецова, и все остальные, кто не работал.

Но Миши среди них не было.

Я был рад и ужасно смеялся. И все смеялись. Теперь я увидел, что Анча Парикова умеет рисовать лучше всех.

Эта стенгазета висела только два дня, а потом мы сделали газету к Международному женскому дню.

Она была очень красивая, потому что ее мы делали все вместе — вдесятером.

А в следующей стенгазете мы снова поместим сообщения о классных событиях, нарисуем лентяев и обманщиков. Нас все теперь боятся.

Да и мы сами, члены редколлегии, тоже побаиваемся.

Сны ни на что не пригодны. Только наша бабка думает, что они на что-то годны. Но я-то знаю, что они ни к чему, потому что это проверил.

Сегодня мне всю ночь что-то снилось, а когда я проснулся, то подумал, что я в Африке и слышу голос джунглей. Понемногу я различил слова:

— Возьми с собой плащ. Мне снился покойный дед — это к дождю.

И оказалось, что это не голос джунглей, а бабкин. Когда я совсем проснулся, я услышал, как мама вскрикнула:

— Господи, опять опаздываю!

А бабка открыла дверь и закричала ей вслед:

— Что варить-то? Все на мою голову!

Было половина седьмого. Я встал и обрадовался, что больше не сплю, потому что по утрам мы с бабкой беседуем до тех пор, пока не выкипит молоко.

Я пошел в кухню и сказал:

— Бабка, знаешь, что мне приснилось? Как будто

я был в Африке. Мне приснилась кенгуру, ну, знаешь, та, которая носит в сумке спереди своих детенышей. Только вот вместо детеныша у нее в сумке был я. Так я и путешествовал по всей Африке и ел одни бананы. А когда мы совсем спустились вниз, туда, где кончается Африка, мы увидели море. Оно было все-все красное, потому что это было Красное море. Потом я заметил наших ребят и Мишу — они играли в футбол, а я боялся, что упаду в море, так как Африка к самому концу стала узкой-узкой. Уже, чем наш двор. Я хотел было выскочить из сумки кенгуру, но потом вспомнил, что это все мне только снится. Так я и остался сидеть.

Бабка покачала головой и сказала:

— Это очень необыкновенный сон. Но хороший. Далекие края — это к счастью. Повстречается тебе необыкновенное счастье.

Потом убежало молоко, и я пошел умываться.

В школу мы шли вместе с Янсу, и по дороге я ему рассказал, что мне снилось и что мне предсказала бабка.

Яно сказал, что Африка совсем уж не такая узкая, потому что Южная Америка еще уже. Как раз вчера вечером он смотрел карту, когда учил про Африку.

Я удивился, что он еще делал уроки, потому что мне после футбола было не до ученья.

На уроке географии Яно поднимал руку, а я нет, так как я не выскочка. Но учитель, все равно вызвал меня, хотя я и не поднимал руку. И пришлось мне рассказывать об Африке все, что я выучил во сне.

— Ай-ай-ай! — похвалил меня учитель. — Надеюсь, что вы, ребята, хорошо слушали? Уважаемый ученый Фасолинка открыл, что Африка узкая, как лапша. Австралийских кенгуру он переселил на мыс Доброй Надежды, а Красное море из Аравии — колдуй-балдуй — и перенес на юг Африки. Это величайшее открытие! И чего оно заслуживает? Единицы!

Все смеялись, и еще долго не было звонка, но потом он все же прозвенел.

Миша хотел мне что-то сказать, но я отрезала

— До самой смерти с тобой не разговариваю! Потому что ты плохой товарищ.

Но Миша сказал:

— Не пойму, отчего же я плохой? Я смеялся не больше других.

И я понял, что Миша не фальшивый, и мы пошли домой вместе.

Но я понял: сны совсем ничего не означают, и верить им нельзя. Потому что единица это никакое не счастье, а несчастье. Может быть, когда-нибудь сны и были верные, но теперь нет.