Чтение онлайн

— Помоги, Господи, дабы сохранилось благочестие в людях; дабы не умалилась вера среди сынов человеческих! — молился Денис.

«Hic est einem calix sanguinis mei...» Сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Сие творите в Мое воспоминание...

В магическом действии, для которого не имело значения, человек он или Дерини, Денис был сейчас жертвоприношением, предлагая кровь своей жизни столь же искренне, как Христос предлагал Свою и как предлагал свою Джориан. И когда он дочитал молитвы и встал на колени, дабы получить причастие — сначала хлеб, потом вино, — в душе его воцарилось глубокое спокойствие. Гостия растаяла, как росинка, на языке; и лишь одна мысль промелькнула в уме, когда де Нор поднес к его губам потир.

В Твои руки, Господи, предаю душу свою. Да сбудется все по воле Твоей...

— Sanguis Domini nostri Jesu Christi custodiat animam tuam in vitam aeternam, — пробормотал де Hop. Да сохранит кровь Господа нашего Иисуса Христа душу твою на вечные времена...

Сказав «аминь», Денис отпил из чаши. Вино было сладким и крепким, мягче, чем ему запомнилось, и сразу же от желудка покатилось по всему позвоночнику, по рукам и ногам слабое покалывание, которое усилилось затем и неожиданно взорвалось в затылке звездной, горячей вспышкой любви и света — и это была не мераша.

Ему показалось, что свет осиял сосуды, стоявшие на алтаре, дарохранительницу на жертвеннике, потир де Нора и что та же энергия растеклась по жилам всех находившихся рядом. И Вениамина с Милвасом, стоявших на коленях возле него, озарил этот свет; и в дароносице, которую де Нор торжественно вручил ему через несколько минут, пульсировало сияние, словно то билось сердце самой вселенной, сияние, которое видел только он и которое озаряло и его руки.

Ему казалось, что он плывет не касаясь земли, когда он встал и пошел навстречу брату и родне других новопосвященных, чтобы дать им причаститься. Нет, он не плыл, конечно, но чувствовал — ибо силы Дерини в нем не только не уменьшились, но явно окрепли, — что мог бы даже взлететь, если бы захотел. И когда он, ставший наконец священником, дал впервые своему брату Святое Причастие и увидел на его лице удивленное и благоговейное выражение, которое запомнил на всю жизнь, радость его достигла своего предела.

Денис немало изумился, когда король опустился на колени рядом с Джемилом и, отвернувшись от де Нора, который один и смел претендовать на такую честь, причастился из рук Дениса — то была неслыханная милость. Самый прекрасный день его жизни был отмечен еще и тем, что он дал причастие своему королю.

По мере того как он причащал других верующих, воодушевление его постепенно шло на убыль, и к концу богослужения Денис почувствовал некоторую слабость в членах, но это было, конечно, из-за усталости и ларанова снадобья, а не из-за разрушительного действия мераши. Спать хотелось сильнее, чем в прошлый раз, но неприятных ощущений не было. Он увидел, что Чарльз, стоявший чуть дальше у ограды, тоже сдерживает зевоту, да и Милвас и Аргостино с трудом преодолевали сонливость.

Усталость чувствовалась все сильнее, но Денис прочитал короткое заклинание, снимающее ее, и почувствовал себя лучше. Он вернулся к алтарю, отдал дароносицу и встал на колени вместе с остальными, пока де Нор и Горони собирали остатки даров на один поднос, чтобы убрать в дарохранительницу. Затем де Нор повернулся к своему складному аналою и преклонил колени, глядя, как Горони выполняет завершающее омовение, — наступил последний опасный момент. Если Горони почувствует, что у вина другой вкус...

К счастью, переволновавшийся семинарист, который должен был налить Горони вина и воды, оказался столь неловок, что выронил графин с вином, и тот, упав на мраморный пол, разбился. Горони, разумеется, рассердился, но внимание его в этот момент отвлек король, который поднялся, собираясь удалиться со своей свитой, прежде чем к выходу устремится вся толпа, и капеллан только показал знаком, чтобы из ризницы принесли еще вина. Стефан, стоявший наготове, с суровым лицом вошел вместе с провинившимся семинаристом в ризницу, где, разумеется, соответствующим мысленным внушением стер у него всякую память о том, по чьему приказу произошел этот «несчастный случай».

— Как ты это сделал? — спросил Денис у брата, когда позднее, во время праздничной трапезы Джемил с необычно напряженным видом отозвал его на несколько секунд в сторону, и оба убедились, что их никто не слышит. — Когда вынес графин во время жертвенного гимна?

Джемил серьезно покачал головой.

— Я этого не сделал, Денис, — прошептал он. — Не сумел. У всех на виду... Я не знаю, как это вышло, но ты пил мерашу, и она не подействовала.

— Что?

В этот момент королю вздумалось подойти к Денису за благословением, и разговор прервался, но о признании брата Денис думал весь вечер, а ночью, оставшись один, пришел в пустую церковь и преклонил колена в благодарственной молитве.

Нет, церковь не была пустой. Об этом ему напомнила рубиновая лампада, горевшая перед дарохранительницей, — если он, конечно, вообще мог забыть об этом после того, что случилось. И, с робостью подняв глаза к Царю Небесному, распятому на кресте над алтарем, он подумал, что пережил нынче величайшее чудо из всех, какие только выпадали на долю человека, — и что жизнь свою он проведет в неустанном служении Тому, Кто пощадил его сегодня.

— О Господи, я — Дерини, но я и Твое дитя тоже, — сказал он Господу своему. — И хотя я и прежде не сомневался, но сейчас истинно верю, что по милости Твоей настало время снова сделать равными Твоих детей Дерини и сыновей человеческих... ибо Ты спас меня от гнева людей, которые кощунственно желали причастием Твоим погубить меня. И за это я благодарю Тебя.

Он перевел дыхание и присел на пятки, пытаясь унять дрожь в сложенных руках.

— Благодарю и за то, что мы, Дерини, возможно, не так уж отличаемся от людей, Господи, — продолжал он немного смелее, глядя на ясный, осиянный Лик. — Даров, что Ты дал нам, люди не понимают и потому боятся — и многие из нас действительно злоупотребляли этими дарами в прошлом и будут, несомненно, злоупотреблять и впредь, — но ведь и люди поступают так, не только Дерини. Мы не просим особой милости, Господи, — только позволь нам быть судимыми нашими собратьями и Тобой по нашим личным достоинствам и недостаткам, а не по достоинствам и недостаткам всей нашей расы.

Он склонил голову и закрыл глаза.

— Adsum, Domine — вот я, Господи. Ты призвал меня в час моего рождения, и сегодня я при всех ответил на Твой призыв и обязался служить Тебе. Ты не покинул меня в час моей нужды. Ниспошли же мне мудрость и силу, Господи, исполнять волю Твою и делать все, что в моих силах, чтобы быть Твоим истинным священником и слугой и помогать всем Твоим Детям, и людям, и Дерини, с терпимостью, состраданием и любовью... Ты ведь для этого меня спас, правда?