Чтение онлайн

Я думал ответить ему в том духе, что в разных краях ненавидят вместо России США, Китай, Израиль – и на всякую ненависть найдется мертвый ребенок. Но понимаю, что думаю-то вообще не о США и России, не об ООН или ИККАТ. Я-то думаю об одном этом человеке, который бросился вытаскивать мальчишку из-под пуль. «Орк», «враг», «пушечное мясо». Как ни назови – а в решающий момент жизни он мыслил только о том, как спасти чужого ребенка. Если кто-то на небесах есть, то этот парень в тот же миг был прощен. А вот тот, кто считает себя вправе судить на земле, – не простил.

Я ведь читал их прессу после того, как расстреляли эту театральную труппу и ее зрителей. И чему были посвящены их репортажи? На 90 % тому, что Россия сама виновата, и лишь пара строчек посвящена убитым. Они этого не замечают, но нам-то больно. Им как будто в голову не приходит, что у нас тоже есть чувства. Они говорят «русские», кладя сюда всех скопом и играют только на руку нашим собственным мерзавцам, которым самим удобнее сгребать всех кучей.

С тех пор, как мой дружок убежал прочь от России, он каждый раз искренне изумлялся, когда в каком-нибудь событии уравнение сходилось в ее пользу. Точно он был среди нас последним праведником и не сомневался, что уж теперь-то Господь поразит наши Содом и Гоморру.

И он сидит и вводит в поисковик: «новый российский танк – говно», «новый российский самолет – говно», «росс* провалился» и т. д. Он не понимает, что он теперь фильтр для говна, настроенный говно задерживать. А чистое пропускать мимо.

От себя не убежишь! Истинный груз – твоя душа, а не твой паспорт. Что-то такое сказал Сенека. И был прав римлянин!

Он придумывает язвительный ответ, тратит на это время. Он ненавидит режим, но переносит свою ненависть на каждого, кто живет при режиме. Он не осознает, что в его голове создан точно такой же режим, такая же тоталитарная страна, не различающая человека.

О, как мне больно от этого, как больно! Не ненавидьте меня! Ведь тогда и я возненавижу и соглашусь: «Какой у нас выбор, кроме того, чтобы победить вас всех?» Ты кого-то из нас ненавидишь?

Да всех вас.

Знаешь, мне нравится в спорах пробиваться сквозь нежелание слушать. Вылезает в знакомом поклонник «совка» – я ему рассказываю о помогавших в госпиталях царских дочерях. Девочки делали это искренне, а их расстреляли потом в подвале. Или наоборот: заговаривает антикоммунист – я привожу в пример политрука Киселева, который по лесам и болотам девяносто дней вел людей к спасению. Человек на мгновение теряется, его мысль начинает вертеться, как злой хорек.

Его поражает, когда люди, которых он всей душой ненавидел из-за наносного: нации, профессии и тому подобного, оказываются… людьми! Самыми привычными. Маленький факт сбивает его с толку: а что же, может, и неправильно я радуюсь убийству человека? Он, оказывается, был способен на добрый поступок, это жило в нем, это могло быть развито. А его вместо этого – убили, целиком, закопали хорошее вперемешку с плохим.

В детстве маму обожаешь, в пубертате доводишь ее до слез, в зрелости сожалеешь, что мало уделял ей внимания. И это к самому дорогому человеку столько путаницы! А вы раз и навсегда решаете: этого в расход, к этому без жалости…

– А доктор Менгеле однажды наверняка спас котенка.

– Да. И в этом был и его шанс. Но видишь, что произошло? Ты заговорил о человеке, о котором я даже не упомянул. Заметавшаяся система «свой-чужой» пытается взять хоть кого-то в прицел. Нам совсем не хочется узнавать другого человека. Потому что если заглянуть в душу любого мерзавца, то она окажется пугающе знакомой. И судьбу убийцы от судьбы праведника отделяет не пропасть, а несколько случайных колдобин на одной и той же дороге. Люди видят флаги, форму, слышат язык – а человека не видят и не слышат.

– Это понятно. Если человек в военной форме, то, скорее всего, он тебя тоже не склонен видеть и слышать.

– Да! Но получается, что мы все носим эту невидимую форму и стреляем без раздумий.

Эдуард замолчал, вдохновенно и мрачно задумавшись, как проповедник, вещающий с костра. Пьяная Лера завороженно смотрела на него. Она бы, наверное, ни о чем не смогла говорить с такой верой в спасительную силу своих слов.

Но у Гоши к Эдуарду было иное отношение.

– Ты же осознаешь, что, пока твой знакомый пытается через споры с тобой убедить себя, что был прав, когда уехал, ты пытаешься через споры с ним убедить себя, что прав, никуда не уезжая.

– А? Да что ты понимаешь…

– Ну чего ты разошелся? Как будто перед отъездом я тут все керосином полью и подожгу.

– Да потому что ты такой же! И уже кого-то или что-то здесь ненавидишь! Я не вижу, что ли? Я тебе рассказываю, к чему это придет: ты свою ненависть увезешь с собой. Ты только тогда будешь счастлив где-то еще, если перестанешь ненавидеть здесь. Пойми же ты, мальчик мой, государство…

– Ты задолбал меня своим мальчиком называть.

Гоша выругался так буднично, что фраза не воспринималась вызывающей. Перс замолчал, точно его отвлек не относящийся к нему шум. Его лицо не выражало ничего.

– Дубину он понимает. Если ты со своей ерундой не закончишь, я Хайруллину доложу. Погоны в тот же день снимешь.

– Хайруллину на все это плевать, если я буду давать рейтинг. Тебе ли не знать?

Эдуарду словно пар в горло ударил. Лера, почувствовав роковой момент, попыталась подняться, но, испугавшись, не смогла.

– Ты чего несешь? – прохрипел Эдуард, придушенный еще не ясным ему бешенством.

– В Амстердаме тебя, говорю, шибко любят. Фигли ты меня воспитываешь? Россия, Россия… Давай обсудим то, что нас реально беспокоит. Бабки. У меня бабок нет, я подумываю свинтить от любящего… отца нации. У тебя бабки есть – ты остаешься. Весь твой патриотизм на твоем зарплатном счету. Даст тебе УСБ под зад – шибко ты родину любить будешь?

– К-какое УСБ? – Эдуард едва дышал, и, похоже, только недостаток воздуха не давал ему броситься на Гошу.

– Я тебя Хайруллину сдал.

Может, Эдуард и неверно предположил, на чем пойман. Но главное, что его было на чем поймать. Он тут же струхнул.

– Что он сказал?

– Ничего. Видишь, в чем дело? Читай по слогам: ни-че-го. И ничего не сделает, не ссы. А должен был бы тебя обвалять в перьях, сгноить, эгоистичная, жадная, самодовольная, тупая…

Гоша, казалось, вовсе и не видел Эдуарда, и эти слова выливались в белый свет. Не заметил он и сбитый кулак сорокалетнего мужика, свернувший ему морду и сшибивший с подоконника.