Чтение онлайн

– Может, это любовь? – предположила Лера.

– А может, это подлая ловушка юной шлюшки? Сорокапятилетний мужик уже несколько лет после секса видит скучающее лицо жены. Если девчонка захочет, он биологически не сумеет выстоять.

– То есть виновата она?

– То есть это хреново, как ни посмотри, – проворчал Эдуард, выруливая вслед за объектом. – Понимаешь, для измены никогда хорошей причины нет. Либо у человека разлад дома, либо он руководит своим членом не умнее мартовского кота. И девка – то ли циничная в свои годы, то ли глупая и думает, что мужик к ней уйдет.

– А ты никогда не изменял жене?

– Нет.

– Почему?

– Что значит «почему»?

– Ну, ты никогда не хотел другую женщину? Или у тебя принципы? Или тебя все устраивает?

Эдуард хотел объяснить этой глупой, невразумительной сердцем девчонке, как обстоят дела у взрослых людей. Но, заговорив, почувствовал какую-то неуверенность.

– Измена – это всегда чье-то несчастье…

– А ты хочешь думать, что счастлив?

– Лера, блин! – разозлился Эдуард. – Не лезь мне в голову, у тебя для этого деликатности не хватит!

– Ладно. Просто мне всегда казалось, что ты человек такого типа, который легко изменит жене.

Эдуард потрясенно уставился на коллегу, не ожидав, что она, нравственная идиотка, так смеет оценивать его. Но ничего не произнес, наткнувшись на бесхитростное лицо. Лере лишь было любопытно: а как у других людей? Она, конечно, не поняла его возмущения и продолжила расспросы.

– А жена тебе изменяла?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

Он всмотрелся в нее, вдруг испугавшись, что не знает чего-то всем очевидного. Но и в этот раз Лера говорила, не имея в виду ничего, кроме самого вопроса. Молчание возобновилось. Для него – тягостное, точно прокручивался скрипучий болт некоей мысли, которую он привык игнорировать; для нее – беспричинное, с которым оставалось только согласиться. Они встали на перекрестке, думая уже о злодеях.

– Куда это он намылился за город?..

– К тебе подходили проверяющие? – вспомнила Лера.

– Ага, – ответил Эдуард, прицельно следя за Ханчарией, который непонятно дергался в потоке. – Этот гнилой тип в квадратных очках. Спрашивал, не удивлен ли я, что тебя планируют повысить, какие у нас отношения…

– Какие? – Лера спрашивала невинно, как познающий мир ребенок.

– Рабочие. Я сказал, что ты отлично справишься с руководящей ролью.

– А я что-то промолчала, когда о тебе спросили, – огорчилась Лера. – Не знаю… Запутал он меня.

– М-да, – отозвался Эдуард, привыкнув к Лериной социальной деревянности и не обижаясь. – Ну, спасибо, хоть не стала ругаться, что у меня форма мятая.

Ханчария сумел протиснуться между машинами и повернул. Эдуард не мог пошевелиться в пробке и связался с параллельной группой, передав им слежку.

– С Учителем виделся?

– Да… Так, парой слов перекинулись.

– Знаешь… Он как будто в тебе разочарован, что ли.

– Да не разочарован он. Просто ты у него любимый ребенок, который на него до сих пор щенячьими глазами смотрит. А я вырос, я с ним и поспорить могу.

– О чем с ним спорить?

Эдуард встревоженно повернулся к Лере, точно распознав некую беду.

– Ты когда-нибудь пробовала свою точку зрения отстаивать? С начальником, с учителями? Они тебе правило, а ты им: «Пошел к черту».

– Ты не поверишь, но в старших классах я была той еще оторвой. А один раз так поругалась с мамой после родительского собрания, что из дома убежала.

Пробка встряхнулась, как истомленное со сна животное асфальтовой саванны.

– Да, я ж помню, ты нормальная была… А вот не помню, что потом случилось.

– Да ничего. Привыкла.

– К чему?

Лере трудно было объясниться – она выражала лишь то, что лежало на поверхности.

– Я, наверное, пыталась чего-то добиться… доказать.

– А что, не добилась? – недоуменно уточнил Эдуард.

– Может, и добилась… Да что толку, если я сама это не ценю, – говорила Лера, не осознавая, что говорит. – Я тогда протестовала, что мир… вот такой. Не мой. Не отзывчивый. Ломала его, крушила! Чтобы содрать заколоченные доски и увидеть что-то настоящее. А там, под доской, кирпич, а под кирпичом – старые газеты. И потом, в каком-то возрасте, ты застреваешь. Что бы ты отныне ни делал – следующим утром это снова ты со своим гастритом, навязчивой мыслью о случившемся в детстве позоре, и лучшее, чего ты ждешь от жизни – бокал вина в конце недели.

– Мою речь забрала… – пробурчал Эдуард, болезненно нахмурившись. – Вот ты иногда кажешься такой наивной, что только обнять. А иногда прямо сукой. Старость…

– Да какая старость, это задолго до старости начинается! Все эти стремления как-то ярко жить, покорять вершины – это посттравматическое после детства, когда спичечный коробок с дохлым жуком вмещал целый мир.

– А теперь ты и есть этот дохлый жук. И иногда тобой трясут возле уха. Я тут в сети отыскал молодую вдовушку, с которой у меня когда-то в первый раз случилось – представляешь, уже на пенсию собирается. Старость, Лерка, – повторил Эдуард с твердой мрачностью. – И мы с тобой безнадежно ею больны.

Они нагнали Ханчарию у торгового центра и перехватили наблюдение. Изображая приятно проводящую время пару, они провожали объект в алкомаркеты («Для себя берет», – прокомментировал Эдуард), кондитерские («Для детей») и отделы женского белья («Для любовницы»).

– Цветы для жены купит на обратном пути, – резюмировал Эдуард. Ханчария задержался в ресторанном дворике, и они с Лерой, вооружившись кофе и мороженым, расположились через несколько столиков за его спиной.

– Как ты хорошо понимаешь неверных мужей, – подначила Лера.

Эдуард хотел выругаться, но лишь вздохнул.

– Я понимаю людей. И мужей, и жен, и верных, и неверных, и ангелов, и чертей. Работа такая.

Мимо прошла девушка, душисто обнаженная весной.

– Какие щиколотки… так бы и покачал у себя на плечах!

– Что там насчет «никогда не изменю жене»?

– Слушай, ты же не будешь человека, который в сердцах восклицает: «Чтоб ты сдох!» сажать за убийство? Вот и меня не суди. Семь миллионов лет эволюции! Ну не могу я ей противостоять.