Чтение онлайн

Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.

— Руки свои покажи, — неожиданно приказал он, закончив есть и отставив от себя пустую тарелку.

Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь, всё как полагается.

— Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, — констатировал он. — Лаврентий тебя на уголь поставил?

— Так точно, — кивнул я.

— И зачем он так? Не нравится племянник инженера? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.

Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет, причём наиболее вероятно, что далеко не в лучшем виде, а вот это не есть хорошо, но и с этим разберёмся со временем. Я тщательно прожевал и проглотил кусок хлеба.

— Работа как работа. Не самая интересная, но необходимая. Без угля нет пара. Без пара нет работы молотов и станков. Вполне логично.

Борис Петрович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Логично, — повторил он за мной. — А что для тебя интересно-то?

Я почувствовал ловушку. Сказать правду? Выдать себя? Я решил ответить поверхностно:

— Механизмы. Как всё это устроено. Как из куска руды да при помощи угля получаются детали паровой машины.

Он помолчал, обдумывая мой ответ.

— После смены зайди в механический цех. Спросишь меня. Покажу тебе одну штуку… логичную.

Он быстро доел, встал и ушёл, не дожидаясь моего ответа. Я остался сидеть с миской в руках и с бушующей внутри бурей эмоций. Это был шанс, первая ласточка.

Вторая половина дня прошла под знаком этого разговора. Даже бесконечные тачки с углём казались не такими и тяжёлыми. Даже появление Эдика, который прошёл мимо и ехидно поинтересовался, вкусно ли я покушал за чужой счёт, не испортило теперь настроения. Я лишь мысленно поставил ему в счёт ещё один пунктик. Можно сказать, гвоздик для крышки. Тем временем мой источник магической энергии настроился на нужный лад и придавал сил и терпения.

Когда наконец прозвучал гудок, оповещающий об окончании смены, я чувствовал себя хоть и выжатым лимоном, но вполне довольным собой. Я отыскал водоразборную колонку, смыл с рук и лица самые крупные напластования грязи и отправился в механический цех.

Просторное и относительно чистое помещение поразило меня. После угольного ада это был храм созидания. Воздух пах металлом и машинным маслом. Где-то шипел пар, где-то равномерно стучали молоты, станки гудели, вытачивая детали. Я стоял как заворожённый, вдыхая этот аромат прогресса.

Борис Петрович стоял у одного из токарных станков, что-то объясняя молодому рабочему. Увидев меня, он кивком подозвал к себе.

— Вот, — он указал на лежавший на полу разобранный узел паровой машины, — регулятор давления. Штуковина капризная. Вечно клинит. Инженеры чертежи делали, расчёты, а он всё равно клинит. Говорят, металл для пружины не тот подобрали. А по-моему, дело в конструкции. Взгляни-ка.

Это был тест. Чистой воды проверка. Я подошёл ближе, совершенно забыв об усталости. Мой инженерный мозг, долгое время пребывавший в спячке, с жадностью набросился на эту задачу. Я повертел в руках детали, осмотрел их, представил себе мысленно чертёж.

— Люфт, — сказал я наконец. — Здесь, в месте соединения штока и коромысла. Минимальный, но его достаточно. Из-за вибрации он увеличивается, шток перекашивается, и его заклинивает. Надо или уплотняющую втулку ставить другого сплава, или вообще перепроектировать узел, убрав этот шарнир.

Я поднял глаза на Бориса Петровича. Он смотрел на меня не с насмешкой, и даже не с удивлением. Он смотрел на меня с тем самым неподдельным, профессиональным интересом, который я видел утром.

— Люфт, — медленно повторил он за мной. — А инженеры-то наши… они это не видят. Им на бумаге красиво начерчено, и ладно. Хорошо, Алексей Митрофанович. Иди отдыхай. Завтра поговорим с Лаврентием. Надеюсь, что на угле ты своё уже отработал.

Отработал. Какое сладкое слово. Буду надеяться, что мнение начальника цеха хоть что-то стоит на этом производстве.

Следующей остановкой на моём пути к цивилизации была фабричная «душевая». Это громкое название носил забетонированный угол цеха с ржавым баком под потолком и несколькими вентилями на стене. Рядом, к счастью, проходили трубы с горячим паром, так что вода в баке была не ледяной, а чуть тёплой — высшая форма местной роскоши.

Увы, я был новичком и не знал местных распорядков. Пока я соображал, куда идти, к вентилям уже выстроилась очередь из бывалых работяг, которые с шутками и бранью смывали с себя наслоения фабричной жизни. Я пристроился в хвост, терпеливо ожидая своей участи.

Когда моя очередь наконец подошла, из вентиля с жалобным шипением ударила тоненькая, робкая струйка воды, по диаметру меньше, чем мой мизинец. Она была едва тёплой и тут же растекалась по грязному телу, даже не успевая как следует его намочить. Пришлось проявлять чудеса изобретательности: сначала намочить огрубевшие ладони, растереть по лицу, потом пытаться подставить под скудные капли плечи и спину.

Мылся я быстро, по-солдатски, стирая с кожи не столько грязь, сколько её верхний, самый заметный слой. Что ж, к лишениям мне было не привыкать, в самом начале своего прошлого героического пути я был тем ещё аскетом, ночуя прямо в кузне, довольствуясь слабым теплом остывающего кузнечного горна.

Наскоро отряхнувшись и натянув чистую рубаху, я снял с крючка сюртук и побрёл к проходной, чувствуя себя если и не человеком, то хотя бы его подобием. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как бричка Гороховых, запряжённая парой гнедых, с ленцой трогается с места и направляется к воротам.

Ждать меня, ясное дело, никто не собирался. Но вот уехать так откровенно, даже не сделав вид, что ищут глазами запоздавшего родственника — это было даже для Горохова чересчур нагло. Видимо, мой «воспитательный процесс» был возведён в абсолют. Зря ты так, но ладно, твой час ещё не пришёл.