Чтение онлайн

Раннер гладил Инферно и тихо разговаривал с Никой, которая положила голову ему на плечо. Шовчик лежал у ног девочки и ритмично постукивал хвостом по траве.

Гладиатор говорил что-то о доме, который они построят рядом с Древом. Ника слушала и кивала.

Григор молча ел, сидя рядом с Ирмой. Великан и маленькая старуха. Она доела первой и принялась ворчать, что в похлёбке мало соли, что мясо жёсткое, а Стёпа нарезал корнеплоды слишком крупно. На каменном лице великана мелькнула тень улыбки.

Кряжистый Жнец с топором передал флягу соседу — немолодой женщине, которая чинила ткацкому пауку порванную паутину. Старик-Жнец, который весь день ругался на вьючного лося, теперь сидел рядом с ним и кормил его хлебом с ладони. Лось жевал и смотрел на старика влажными тёмными глазами.

Красавчик спал у меня за пазухой.

Лана положила голову мне на плечо. Я накрыл её руку своей.

Когда солнце совсем село за кроны деревьев, Ника ушла к Древу Жизни.

Она отделилась от группы у костра и пошла к серебристому стволу, где у корней лежал Шовчик. Пёс спал у корней, ел что приносили и почти не уходил. Серая тень у подножия дерева, которая ждала чего-то, чего сама не понимала.

Ника села рядом с волкодавом на траву и подобрала колени к груди. Пёс поднял голову. Просто смотрел и ждал.

Я кивал и улыбался на какие-то Стёпкины шутки, но следил за этой парой.

Ника тихо заговорила. Я не слышал слов, но она точно что-то рассказывала. По тому, как менялось её лицо, легко было догадаться, что девушка говорит. О Мике. Хозяине, которого больше нет.

Шовчик слушал. Серые глаза не отрывались от лица девушки.

Наконец, Ника замолчала. Посидела, глядя на серебристую кору Древа, потом повернулась к Шовчику и протянула руку.

— Я не заменю его, — сказала Ника, и эти слова я расслышал, потому что вечерний воздух донёс их до меня. — Никто не заменит. Но я буду рядом. Буду стараться быть такой же хорошей, как он. Обещаю.

Шовчик смотрел на протянутую ладонь. Пёс долго не двигался, и Ника тоже не двигалась.

Ника положила руку на голову пса.

Шовчик закрыл глаза.

Хвост стукнул по земле три раза. Между ними тихо формировалась связь. Пёс принимал новую хозяйку. Оба потеряли человека. Этого хватило.

Ника выдохнула. Пальцы зарылись в шерсть, Шовчик повернул голову и завилял хвостом.

Раннер тоже смотрел на них с каменным лицом. А Инферно рядом с ним тихо ворчал от радости и переступал передними лапами.

Ника посмотрела на нас.

Она улыбалась.

Борис возвращался с поля. Рыжий закатный свет залил просёлочную дорогу — длинная тень пахаря тянулась за ним по подсохшей глине.

Сапоги увязали в колее, каждый шаг давался тяжелее предыдущего.

Спина ныла от поясницы до лопаток — двенадцать часов за плугом. Земля в этом году шла туго. Была сухая и каменистая, будто нарочно отказывалась принимать семена.

Третий неурожай подряд надвигался на семью Бориса, как туча. Зерна осталось на месяц. Младший Алёшка кашлял третью неделю так, что по ночам стены тряслись. Лекаря в Черноложье не было, ближайший жил в двух днях пути и за визит просил столько, сколько Борис зарабатывал за сезон.

Крестьянину было сорок лет, у него росли трое детей, и жена Марта в последние месяцы улыбалась всё реже. Она смотрела на пустые полки с выражением, от которого хотелось уйти обратно в поле и не возвращаться.

Борис боялся голода больше мора или диких стихийных зверей. Голод приходил очень тихо — сначала дети переставали расти, потом жена переставала смеяться, а потом в доме начинало пахнуть пустотой вместо еды.

Борис знал этот запах с детства.

Из придорожных кустов вылетел тёмный сгусток.

Мужик успел увидеть его краем глаза — чёрный комок размером с кулак. Он быстро двигался, летел, как камень из пращи, и ударил Бориса в грудь.

Боль прожгла рёбра, разлилась по телу и добралась до головы за одно мгновение. Борис рухнул на колени. Рот раскрылся в беззвучном крике. Спина выгнулась, пальцы заскребли по глине, ломая ногти. Глаза закатились так, что остались одни белки. Крупная судорога колотила тело — зубы щёлкали, хрустели суставы. Агония длилась секунд пятнадцать.

Потом судороги прекратились.

Он лежал на просёлочной дороге лицом в глине. Закатный свет падал на его неподвижную спину. Над головой кружились вечерние мухи. Где-то далеко брехала собака.

Через минуту Борис поднялся. Сел, потряс головой и потёр грудь — будто ушибся, но не мог вспомнить обо что. Огляделся — пустая дорога, кусты, поле за спиной. Споткнулся что ли? Задремал на ходу? Наверное, усталость доконала.

Он встал, отряхнул колени и пошёл домой. Голова была пустой и лёгкой. Откуда-то из живота поднималось странное ощущение бодрости — сытое, как после плотного обеда, хотя он не ел с утра.

Дома Марта накрыла на стол — жидкая похлёбка из репы и последняя горбушка чёрного хлеба, разделённая на пять частей. Алёшка кашлял в углу. Старшие сидели тихо и смотрели на еду с терпением, от которого у Бориса обычно сжималось сердце.

Сегодня не сжалось.

Он сел за стол и потянулся к миске. Похлёбка пахла репой и водой. Глава семейства зачерпнул ложку, проглотил и поморщился — вкус оказался пустым и блёклым, будто жевал мокрую тряпку. Отодвинул миску.

— Не голодный? — удивилась Марта. Муж никогда не отказывался от еды.

— Мясо есть?

— Кусок солонины. На воскресенье берегу.

— Дай.

Что-то в его тоне заставило жену встать без возражений. Она принесла кусок из кладовки. Жёсткий, просоленный, размером с детскую ладошку, этот кусок был последним мясом в доме.

Борис взял его в руки и поднёс к носу. Долго принюхивался, закрыв глаза и раздувая ноздри, как зверь. Запах соли и засохшей крови ударил в голову, слюна хлынула во рту. Он даже не заметил, как несколько капель упало на стол. Потом надкусил и начал сосредоточенно жевать, с выражением на лице, которого Марта у мужа никогда не видела.