Есаулов сад
Шрифт:
ОТЕЦ (не смутившись). Посконин – троцкист поздней так сказать формации. И я с принципиальных позиций написал об этом.
МИХАИЛ. А почему Посконину – с принципиальных же позиций – не позволено возразить тебе? В той же газете… Двести тысяч подписчиков… Пусть читатели сами решат, кто прав!
ОТЕЦ. Ты превратно понимаешь нормы социалистической демократии.
МИХАИЛ. Оболгать честного человека – демократия…
ОТЕЦ. Ты не понимаешь азбучных истин. Ленина, оказывается, не читаешь в юношеской гордыне. Украл мои конспекты.
МИХАИЛ. Не украл, а взял у родного отца, мертвый капитал.
ОТЕЦ. Пора жить собственным умом.
МИХАИЛ. А ты живешь собственным умом?! Выуживаешь цитаты из этих (показывает на тома Маркса и Ленина) и подгоняешь результат. Откуда тебе известно, что Федор Иванович троцкист? Трудов Троцкого я не видел у него. Сочинения Ушинского видел.
ОТЕЦ. У него есть труды похлеще. Например, «Урийская дидактика» ревизует незыблемые постулаты Макаренко и уводит в национальные дебри. Ха, русская школа.
МИХАИЛ (выбелившись лицом). Откуда!… Тебе!… Известно?!… Его Дидактика не покидает ящик письменного стола, даже мы, ученики его не читали «Урийской дидактики»…
ОТЕЦ. А я, представь себе, читал в ксерокопии. Апологетика сознания…
МИХАИЛ. Ты… Вы… Сикофанты!… Я не могу быть сыном доносчика!
ОТЕЦ. Успокойся. Возьми себя в руки. Я вижу, ты действительно нуждаешься в промывании мозгов. Молодежный авангардизм – оселок, на котором базировал свою платформу Лев Троцкий, впрочем, одну из своих платформ. Он их менял в зависимости от погоды.
МИХАИЛ (очень спокойно). Папа, ты читал Троцкого?
ОТЕЦ (важно). Разумеется. Моя диссертация…
МИХАИЛ (спокойно). Дай прочесть своему сыну.
ОТЕЦ (замявшись). Это сложно… В спецфонде… Только докто-рам наук по особому разрешению… А неокрепшим умам…
МИХАИЛ. А что писал твой Ленин?!
ОТЕЦ (сулыбкой). И что же писал Ленин?
МИХАИЛ. Думаешь, я вконец очумел, не читаю первоисточники. Но я достойный сын своего отца. Вот смотри…
Михаил бросается к полкам с томами Ленина.
МИХАИЛ. Это, кажется, в четвертом, нет, в пятом…
Листает пятый том.
ОТЕЦ. Скажи, что ты хочешь отыскать.
МИХАИЛ. Резолюцию о молодежи, предложенную Лениным второму съезду партии. Ни больше, но и ни меньше.
ОТЕЦ. Том седьмой, страница 253-я, если тебя интересует сама резолюция, а если выступление Ильича в защиту резолюции – страница 312-я.
МИХАИЛ (нервно хохотнув). Папенька-начетчик! Папенька-схоласт! Папенька – филистер…
Михаил открывает седьмой том, листает.
МИХАИЛ. Послушай, референт и как там тебя!., (читает) «Остерегаться тех ложных друзей молодежи, которые отвлекают молодежь от серьезного революционного воспитания пустой революционной или идеалистической фразеологией и филистерскими (ха-ха, не в бровь, а в глаз папеньке!) сетованиями о вреде и ненужности горячей и резкой полемики между революционными и оппозиционными направлениями, ибо эти ложные друзья»… ну, и так далее…
ОТЕЦ (благообразно). Что ж, вполне, вполне… Молодой Ленин, молодой и горячий. Учти, тогда было время выработки мировоззрения, поиска концептуального взгляда на общественное бытие, кризис назрел…
МИХАИЛ. А у нас кризис не назрел?! А нам не надо вырабатывать мировоззрение?… Нам не надо искать концептуальный подход к той каше, в которой вы булькаете?… Тонуть вместе рассчитываете?
ОТЕЦ (снова взойдя на кафедру – поставленным голосом лектора. Михаил саркастически смотрит на отца). Разумеется, вам искать не надо. Эту титаническую работу проделали старшие поколения и проделали основательно, на века. Жертвы…
МИХАИЛ (устало). Нам, пигмеям, осталось жевать цитаты? Выуживать из стоячего водоема тухлую рыбку, политую соусом вашего монографического дерьма?… Пережевывать вашу ложь… Желудок корчит… Нет уж, я лучше в разврат кинусь, в синюю палатку (он цинично подмигивает отцу)… Женщина с умопомрачительными бедрами… Ты отдал дань ее прелестям, а я… учился тогда в десятом, она, стерва, увезла меня за город (передразнивает)… «Обожаю мальчиков»… Подкатимся к ней вдвоем, о, она и двоих примет…
ОТЕЦ. Пойди в ванную, прими горячий душ, затем холодный…
Приоткрывается дверь, женский голос.
ГОЛОС. Я ухожу, дорогие мои. Жаркое готово…
ОТЕЦ. Жаркое готово. Есть «Цинандали», да из обкомовского буфета, и черная икорка. Начнем с сухого вина и примем коньячку, потом возьмем лихача и закатимся к актрисам, в оперетту… По старым адресам я не хожу и тебе не советую. А можно и к цыганам. А после – после в Крестовоздвиженскую. У Блока, знаешь, нам поздно позволили припасть к Александру Блоку (великолепно читает в зал)… Грешить бесстыдно, беспробудно. Счет потерять ночам и дням. И с головой от хмеля трудной, пройти сторонкой в божий храм. Три раза поклониться долу…
Михаил слушает отца. Но утерев лицо ладонями, трясет головой, словно сбрасывая наваждение, выходит из комнаты.
Отец надевает очки, с достоинством берет том Ленина, пречитывает.
ОТЕЦ. М-да, поднапутал Старик.
Большая гостиная в доме Сергея. Портрет Александра Вампилова, писанный маслом. На полу, на стеллажах, на окнах журналы и книги.
Два стола, две пишущие машинки. За машинкой Ирина.
В окне голая ветка березы. Входит Иннокентий.