Это я, Катрина
Шрифт:
— Нам до конца четверти нужно два свободных дня в неделю. Вторник и четверг. С целью подготовки к конкурсу «Осеннего бала».
— Это сильное требование, — директор задумчиво постукивает карандашом. — Я бы даже сказал: чрезмерное. Ведь никого из остальных классов мы не освобождаем от занятий. К тому же это может ударить по вашей успеваемости.
Внимательно выслушиваю и начинаю разносить его аргументы в пыль. Сначала сказала, что мы с Викой уже прошли алгебру за первое полугодие.
— Ирина Аполлинариевна проверяла?
— Проверяла. Мы взяли при ней на доске пару интегралов, не самых простых.
— А что с остальными предметами?
— Моя мачеха — профессиональный переводчик, легко может взять на себя роль репетитора по английскому. По физике и математике нам вполне могут оказать помощь одноклассники. Да и не только они. По остальным предметам тоже не вижу проблем.
— Что с физкультурой?
Вот уж чего не ожидала!
— Думаю, Владимир Семёнович простит Вике несколько пропущенных уроков, а лично у меня официальное освобождение до конца четверти.
Да, Литовкин по моей просьбе снабдил меня этим документом. На всякий случай. Дополнительная степень свободы никогда не помешает.
— А что с неравными условиями? Недобросовестная конкуренция получается.
— Ничего подобного, Лев Семёнович. Мы уже потеряли сентябрь из-за моей болезни. Наоборот, мы выравниваем шансы.
Директор задумывается. Мы с Викой переглядываемся. Не нравится мне его неуступчивость.
— Давайте, я вам дам одну неделю, а там посмотрим. Послушаем, что учителя скажут. Вдруг на вашей успеваемости всё-таки скажется.
— Нет необходимости, Лев Семёнович, — мой мозг в боевом режиме, аргументы для отпора находит мгновенно. — Вы можете прямо сейчас опросить весь педколлектив, сказался ли на моей успеваемости почти месячный пропуск уроков в сентябре. Или просто в журнал заглянуть. Я пока даже ни одной четвёрки не получила.
Всё равно упрямится. И главное — по-умному. Заставил сбегать за журналом. Не нас, конечно, свита-то за дверью. Проверил. И нашёл ещё один аргумент.
— Допустим, я приду к выводу, что тебе, Молчанова, можно позволить. А Конти?
— За меня тоже можете не волноваться, — Ледяная заговорила впервые.
— Вот всё-таки волнуюсь, Конти…
Достал вконец! Катрина отодвигает в сторону внешний интерфейс и выходит наружу.
— Лев Семёнович, вы всегда увиливаете от оплаты счетов? Для юриста это как бы не комильфо, не находите?
Директор слегка шалеет и багровеет от такого резкого натиска. Ледяная одаривает меня задумчивым, но понимающим взглядом. Себе-то я отгулы выторговала, за неё начинаю биться.
— С чего бы такой хамский вопрос, Молчанова?
— Не понимаете? В прошлом году у нас украли победу, — говорю негромко, но каждое слово будто удар по голове. — И вы в этом участвовали. За вами должок, Лев Семёнович.
— Все виновные наказаны. Вы прекрасно это знаете…
— Кроме вас. Вы, наоборот, поднялись по карьерной лестнице…
Директор надолго замолкает. Высчитывает последствия и вспоминает нашу отмороженность, как я полагаю.
— Ой, всё! Идите уже… — откидывается на спинку кресла и машет рукой.
Мы встаём. Уже на выходе оборачиваюсь:
— Значит, приказ по лицею будет? Мы вас правильно поняли?
— Правильно, правильно… топайте отсюда! — его перекашивает, как от жгучего перца.
Директор, один в кабинете.
— Это что за времена настали? Ведь полувека не прошло, как школяров секли прямо в классах! Куда катимся?
Мужчина задаёт вопрос в окно. То отмалчивается.
— А когда они оперятся, что начнут делать? Жрать нас на завтрак сырыми и без соли?
Вика уже в холле роняет:
— Не люблю выкручивать людям руки…
— Но если они сами вынуждают, то кто им виноват?
— Никто, — молча соглашается Ледяная.
Кое-что я забыла сказать нашему славному директору. Ладно, время есть. Ещё решу, стоит ли.
17 октября, четверг, время 19:00.
Москва, квартира Молчановых.
— Ай-я-я-й! Даночка! — верещит Эльвира. — Помоги! Скорее!
Подскакиваю к знакомой композиции: Витюшка, сияя от счастья, вцепился обеими ручками в волосы обожаемой мамочки и тянет к себе. Любимое его развлечение, и хватка стальная — фиг разожмёшь. Но это если не знать как. А Витюшка уже в курсе, что я умею.
Хватаю его за руки и смотрю в глаза. Строго и даже жёстко.
— Отпусти немедленно. Ты знаешь, что сейчас будет, — и процедура несильно приятная.
Он действительно знает, выражение полнейшего восторга на его личике сменяется не менее полным разочарованием. Неохотно и с кислой миной Витюшка разжимает кулачки. Иначе мои большие пальцы больно надавят ему на запястья. Хочешь не хочешь, а отпустишь. Старшая сестра — это вам не добрая и всё прощающая мамочка.
— Ещё раз так сделаешь, — я тебе жопу откушу! — отсаживаю его на пол и даю стимулирующего шлепка по ещё не откушенной попе.
— Дана! — слабо протестует спасённая мачеха.
Всё время она попадается. Мне-то одного раза хватило, чтобы не подпускать маленьких к своей причёске.
— Эльвир, может, тебе налысо остричься? — а что, вариант!
Папа начинает смеяться, а я продолжаю:
— Ты только представь его мордочку, когда он — хвать! — а руки соскальзывают.
— Или о щетину укалываются! — папочку разбирает хохот.
Эльвира неуверенно улыбается. А я демонстрирую детишкам разные невозможные для нормального человека гимнастические позиции. Те тут же начинают подражать и, что характерно, кое-что у них выходит без напряжения. Особенно у Насти.