Чтение онлайн

— Теперь бёдра, — тяжело в учении, легко в сражении.

— С ними надо бы осторожнее, — мягко намекает Вика. — Те мышцы массажем не достанешь.

Соглашаюсь. Есть ещё одно обстоятельство — ритм. Мышцы до упора надо забить в воскресенье, в понедельник-то всё равно в школу. Как раз во вторник отойдём.

— Давай прогоним несколько раз готовые фрагменты — и всё на сегодня.

Особняк. У окна, выходящего в парк, двое.

— Наташа, поразительно, что они вытворяют, — Альберт Францевич не отрывает взгляда от пейзажа, осеннюю унылость которого успешно изгоняют две оторвы. — Буду очень удивлён, если они не победят.

— Да, в своё время я так не умела, — немного помолчав, добавляет с ноткой ревности: — Наша Вика немного отстаёт.

Мужчина улыбается:

— Дана чуть спортивнее. А для Вики очень полезно, есть за кем тянуться, — он притиснул жену плотнее. — Её Высочество права.

— В чём?

— Тебя надо судить за то, что родила только одну такую красавицу. Таким генам нельзя пропадать. А мы ведь ещё не старики.

Альберт Францевич глядит на любимую жену с намёком. Та молча улыбается.

Интерлюдия

Что я делаю?! Однако барьер стыда и естественных привычек взрывается под ударом нестерпимой жажды и чувства голода. Из шеи трепыхающегося зайчика тугая струя вливается в горло. Но до сжавшегося за несколько дней голода желудка не доходит. По пути рассасывается.

— Хватит! — вялое тельце зверька выдирают сильные руки.

— Да-а-а-й! — тяну вслед скрюченные пальцы.

— Больше нельзя, — Беатрис легко отводит мои руки и слегка вскидывает полуживого зайца.

Затем неожиданно отрывает ему голову и впивается жадным ртом в кровоточащий обрубок. Почему-то меня это не шокирует. Если только немного. Но ведь это же еда. Меня же никогда не смущало, когда отец отрывал ножку от запечённой курочки. Сажусь на бревно перед костерком. Сзади шалаш, в котором меня выхаживала Беатрис.

— А где все? — отворачиваюсь от своей покровительницы, которая заглатывает добычу сырыми кусками.

Не от отвращения — от зависти и голода.

Беатрис всё не съедает, частично разделывает и забрасывает в котелок. Я не всё поняла, не всё видела, но с нами ещё кто-то есть. Они приходят к обеду и приносят добытого кабанчика.

19 октября, суббота, время 21:35.

Москва, особняк Конти.

— А вечером мы ушли в наше село, — заканчиваю вечернюю «сказку» на ночь. — В мой родительский дом. Мама осталась жива, хотя что ей будет. Ни солдаты, ни мародёры женщин обычно не трогали. Их только молодые и красивые девушки интересовали. А мама после гибели отца сильно сдала.

— Кто эта Беатрис?

Удивляюсь я ей. Не первый раз. После моих сказаний она вполне спокойно засыпает. Ну, может, повозится минут пять. Мне-то легче на душе становится, к тому же выматываюсь за день так, что ног не чую. Мы обе выматываемся.

— Одна из ближайших помощниц командора. Оставил её присматривать за мной, — сама чувствую недосказанность и неохотно добавляю: — Ну, вампир она, вампир… что такого? Катрина тоже стала вампиром…

Ледяная округляет глаза. Испуганно приподнимается:

— Ты меня тоже укусишь и обратишь? Мне надо бояться?

— Отстань, — ворчу, закутываясь в одеяло.

Уже поняла, что она подшучивает. Она на кровати второго яруса расположилась, я — на тахте внизу.

— Если только за попку укушу. Если доставать будешь…

В этом мире есть легенды о вампирах. Только вранья там много. Как всегда. И солнечного света мы не боимся. Если только чуть-чуть, примерно, как светлокожие рыжухи…

Примечание.

Катрина Кришан, дочь кузнеца — первая ипостась высшего вампира Катрины. Жила в селе Кайнана в Валахии в XV веке.

21 октября, понедельник, время 10:10.

Москва, имперский лицей, урок физики.

Начало урока максимально приятное из всех возможных. Только физкультуру за нагрузку мы совсем не считаем. Полный динамический релакс. А вот для академических дисциплин начало урока в виде короткометражного фильма — самый замечательный вариант.

У нас большая тема идёт: «Колебания и волны». На эту тему и смотрели фильмец. Только что закончился, так что пожилой и лысеющий, но ещё бодрый учитель выключает кинопроектор. Ещё один щелчок тумблера, и затеняющие окна чёрные плотные шторы разъезжаются в стороны, впуская в класс дневной свет.

Тема сложная и сам предмет тяжёлый, поэтому физику мы старательно обошли своими отгулами-прогулами. Директорским приказом от учительских претензий защитились, а от пробелов в знаниях нас могут только педагоги спасти. Правда, не только лицейские.

— Тебе всё понятно, Молчанова?

Физик взял в привычку меня в первую очередь трясти. Наверное, проклятие тех, кто вперёд всех лезет. Но, кажется, догадываюсь, зачем он это делает. Никогда не стесняюсь сказать прямо, что не доходит. Мальчишки могут опасаться удара по самолюбию и потери репутации. А у нас с Ледяной особое положение. Я могу, сделав невинную мордочку, сказать любую глупость. Мальчики решат, что кокетничаю или ваньку валяю, и поощрительно посмеются. Мы с Ледяной вне зоны критики, осуждения или даже оценивания. Всё, что ни делаем, считается непреложно правильным, идеальным. Как после этого их не любить?

— Нет, Николай Степанович.

Физик немедленно заинтересовывается. Старый, опытный — практически невозможно его чем-то поставить в тупик.

— Можно сидя, Николай Степанович?

— Можно, раз ты просишь, — пожимает плечами, — но как бы в твоём возрасте…

— Ноги сильно болят, — жалуюсь ему с лицом «я вся такая бедненькая».

— Ладно, не надо подробностей, — отмахивается, ему разговор по делу давай.

— Не понимаю, с чего вдруг волна распространяется именно в ту сторону, куда движется. Почему не в другую?