Фраер
Шрифт:
Вернее не самому делу, но был к нему причастен. Заведующая одной из секций знаменитого гастронома была его любовницей.
Мы разминаемся чифиром. За окном серая тоскливая хмарь. Женька сидит рядом со мной. Виталик напротив. Рядом возвышается Колобок. Он грустно вздыхает и шумно тянет в себя чёрную живительную жидкость.
Женька спрашивает:
– Колобок, как ты по мокрому то устроился? Ты случаем не маньяк? А то мы тут с тобой чифирим вместе.
Мишку передёргивает:
– Какой маньяк! Представь себе. Суббота! Я слегка под шофе! Весь сексуально активный. Покупаю Вальке три белых гвоздики. Беру мотор. Представляю, что сейчас доведу её до оргазма и перехвачу у неё четвертак. А Вальке не до секса, у неё истерика, кричит- «Меня скоро посадят»!
Я с дури возьми и ляпни- «Тебя посадят, а ты не воруй».
Колобок переждал смех, сделал пару глотков. Передал кружку дальше.
– Та в крик! Мало того, что денег не дала, ещё и начала кричать, что я- «алкаш, импотент, тварь последняя». Я не выдержал оскорблений и врезал ей промеж глаз. Она упала. Только вышел из подъезда, тут эти демоны при погонах. И гребут меня вместе с гвоздиками.
Демонами оказалась группа муровцев, приехавшая арестовывать заведующую секцией.
В сознание она так и не пришла. Муровцы вызвали скорую, но она приехала и поехала обратно. Там уже была нужна труповозка.
Сначала следователь заподозрил в Мише наёмного киллера, который зачистил концы. Но советский суд разобрался и осудил его за убийство без отягчающих. Дали двенадцать лет.
* * *
Асредин рассказывал, поглаживая своего Тотошку по гладкой шкурке:
– Был у меня на воле приятель, Юрка Щербаков. Не так чтобы приятель, скорее знакомый. Я у него периодически кантовался, когда меня жена из дома выгоняла.
Так вот, любил Юрка выпить, работу прогуливал, зачастую в вытрезвителе ночевал. Жена от него ушла и жил он один в хрущобе на первом этаже.
В комнате была железная кровать, стол, табуретка и старый шкаф.
Работал он в продуктовом магазине грузчиком. Пожрать приносил с работы, а зарплату пробухивал.
Спал обычно в одежде и обуви. Вечно не бритый, грязный, вонючий. Однажды проснулся среди ночи со страшного бодуна, голова трещит. А Юрка помнит, что у него в бутылке ещё грамм сто оставалось на опохмелку, потянулся рукой, глядь, а прямо перед ним сидит здоровенная крыса.
Перепугался он тогда, нашарил рукой, что попалось и кинул в крысу. Потом допил остатки и снова уснул.
Утром проснулся, вспомнил, что ночью было, подумал, приснилось. Подошёл к тому месту, где ночью крысу видел, а там новенький червонец лежит.
У Юрки чуть крыша не поехала, помнил ведь, что денег даже на трамвай не было. Решил-Домовой!
Кое как этот день отработал, взял килограмм водки, колбаски с работы прихватил, хлеба, пельменей. Пришёл домой, поправил здоровье и на то место, где деньги нашёл положил бутерброд с колбасой и рюмочку поставил. Дескать,
уважение Домовому оказал.
Утром проснулся, рюмка не тронута, бутерброда нет, а на том месте опять лежит десятка.
Тут уж Юрка стал размышлять. Ночью не спал, караулил. Вдруг слышит шорох. Присмотрелся и увидел крысу.
Допёр... Это крыса носит ему деньги.
Юрка стал ее кормить, разговаривал с ней. Крыса привыкла, стала совсем ручная. Каждый вечер приносила деньги. Когда по десятке, когда четвертной.
Зажил Юрка знатно. Крысе сало покупал, колбаску. Бухать бросил.
Но не долго длилось фраерское счастье. Сдохла крыса от чего- то.
Приятель решил сделать ремонт. И когда перестилал полы за шкафом нашел крысиную нору. В норе гнездо, выложенное из крупных купюр. А рядом распотрошенный банковский мешок. Потом оказалось, что в квартире раньше «медвежатник» жил, который сейф с деньгами вскрыл. Но деньги потратить не успел, спрятал до поры, пока шухер не уляжется. А потом умер, сердце отказало.
Крыса под полом нашла бабки и когда он кинул в неё куском хлеб решила, что это бартер.
* * *
За окнами барака падал снег. Мягкими хлопьям оседал на крышах строений, решётках локалок, неспешно ложился на закатанную в серый асфальт землю.
Насторожённую тишину барака нарушал лишь храп сидельцев, да скрип железных кроватей.
Серёге Бревнову снится бой в Пандшерском ущелье. Селение Гульбахор. Он забежал в афганский дворик. Дует сильный ветер. Он приоткрывает дверь какого то сарая и тут же чувствует, как в грудь упёрся ствол. Мгновенно выстрелил. По стене сползла измождённая слепая старуха, с палкой в руках.
И Душман плачет во сне- «Я не хотел! Я не хотел...»
– Мама! Мамочка!— метался на крайней кровати пятидесятилетний Гриша Коновалов, в пьяном угаре зарубивший топором свою мать.— Где ты, мама?!
Ворочаясь на верхней шконке скулил, тихо стонал во сне, Пися.
Витя Влас встал по нужде. Ночью ему снился плохой сон. Теперь он мpачно смотpел на жизнь и на своё будущее.
Белея кальсонами и почёсывая волосатый живот, прошёлся по коридору. Осуждающе посмотрел на Коновалова. Бросил взгляд в окно.
Окна были занавешены утренними сумеpками — рваными, серыми и измятыми как туалетная бумага.
На белом снегу стояли две громадные чёрные овчарки. Тянули лобастые морды в сторону нашего барака. От их дыхания шел легкий пар. Утро обещало быть плохим. Очень плохим.
Над зоной протяжно завыла сирена. Её металлический рёв наполнил воздух, рассыпаясь на тысячи мелких звуков.
–Подъем! Подъем!
– Кричал дневальный.
Отряды выгнали на белый декабрьский снег.
Вялые после сна, сразу прохваченные на холодным ветру и промозглой стуже, толпились зэки на плацу. Зябко кутались в подбитые рыбьим мехом телогрейки. Выбивали дробную чечётку замёрзшими ногами. Матерились и размахивали дубинками сержанты- контролёры.…
Кто-то орал, кто-то матерился, кто-то истерично вопил: “За что бьёшь, начальник? Я вот напишу президенту США”