Чтение онлайн

— Что вы имеете в виду?

— Огонь чистилища очищает. Это боль ясности. Ад — это наказание за раскаяние. Я согласен с тем, кто сказал, что ад — это истина, осознанная слишком поздно. Мне повезло увидеть истину, пока у меня ещё был шанс жить по ней.

— Даже здесь, в тюрьме?

— Где бы ты ни находился, ты можешь вести честную жизнь. Но вы это и так знаете. Подозреваю, вы всегда был честным человеком. — Он улыбнулся, обнажив идеальные зубы. — Для меня честность — новшество.

— Как вы себя чувствуете?

Слейд рассмеялся, словно Гурни шутит. — Честность поразительна. Ключ к иному миру.

— Миру, с которым тебя познакомила Эмма Мартин?

— В тот момент, когда я был к этому готов. Вы знаете, что меня ударили ножом, и я был на грани смерти?

— Эмма мне рассказала.

— Что—то произошло, пока я был в реанимации. Внезапно я увидел свою жизнь эгоистичной, жестокой и бесполезной. Жизнь, наполненная ложью. Я отчаянно хотел, чтобы моя жизнь стала полной противоположностью тому, чем она была. Именно тогда мне встретилась Эмма. Это было волшебное соединение.

Гурни скептически относился к резким переменам, особенно к их длительности. — Так, это был конец прежней жизни? И нет мыслей о возвращении?

Идеальная улыбка снова появилась на лице Слейда. — Зачем возвращаться к старому я? Этот человек был дураком. Я был полон денег и покупал бесполезные вещи. У меня были золотые часы за пятьдесят тысяч долларов. Зачем? Потому что у моего соседа из Ист—Хэмптона были золотые часы за тридцать тысяч. Я также переспал с его очень дорогой женой. Даже в ночь, когда у моей жены был день рождения. Я дважды переспал с ней на яхте её мужа. А её дочь я купил за десять тысяч долларов и трахал три дня подряд в гостиничном номере. Ничего необычного. Это всё, что я делал.

— Некоторые, возможно, позавидуют твоей прежней жизни».

— Те, кто не понимает, что это такое на самом деле. Те, кто всегда видел себя частью общества, теперь отчаянно цепляются за стабильность, опасаясь разрушительных последствий падения. С каждым разом их страх и безумие нарастают, подталкивая к еще большему отчаянию. Тьма наполнена демонами, а свет невыносим. Ты хочешь умереть, но смерть пугает — клаустрофобия, паралич, удушье — и единственный способ избежать могилы — это найти новую женщину, новую дозу, новую иллюзию власти. Но тогда следующее падение снова затаскивает тебя в могилу, ты не можешь дышать, и твой разум готов взорваться.

Гурни за годы службы слышал много историй от наркоманов, и описание жизни Слейда звучало правдиво. Конечно, его происхождение никогда не ставилось под сомнение. Более интересные вопросы касались его жизни после обращения в христианство (если оно действительно имело место) и связи этой жизни с убийством Ленни Лермана.

— Вы всё ещё женаты на женщине, которая вас пыталась зарезать?

— Нет. Она была слишком поглощена своим безумием. Когда я вышел из больницы и отошёл от прежней жизни, она убедила себя, что я либо притворщик, либо религиозный фанатик. Она покинула меня.

— Почему она вас ударила?»

— Мы спорили, она схватила ледоруб и… это случилось.

— И с тех пор вы ведете праведную жизнь?»

— Да.

— Эта жизнь так многое для тебя значит?

— Она значит для меня всё. — Его проницательный взгляд встретился с глазами Гурни. — Значит, если кто—то угрожает моей новой жизни доказательствами старого преступления, у меня мог бы быть веский мотив убить его. Вы об этом думаете?»

— Думаю, Страйкер хотела, чтобы именно так подумали присяжные.

— Звучит разумно. Но на самом деле это абсурд.

— Почему?

— Если бы я убил мистера Лермана, я старался бы сохранить видимость своей новой жизни и разорвал бы её реальность. Это было бы безумием, не так ли?

«Это действительно было бы безумием, не так ли?»

Хотя встреча со Слейдом продолжалась ещё двадцать пять минут, именно этот комментарий остался в памяти Гурни по дороге домой. С одной стороны, это можно было интерпретировать как откровенное утверждение невиновного человека. С другой — как самодовольную ухмылку психопата.

Он испытывал глубокую неуверенность в добродетельной жизни Слейда после ножевого ранения. Возможно, всё это было правдой, настоящим пробуждением на пути к Богу. Или это могло быть долгосрочным мошенничеством, нацеленным на какую—то пока не раскрытую выгоду.

Гурни вернулся к последним вопросам, которые он задал Слейду.

Получал ли он звонки с угрозами от Лермана, о которых упоминал Страйкер?

— Нет, не получал.

Как он объяснил три звонка с номера Лермана на свой номер и то, как Лерман описал их в дневнике?

— Не могу объяснить, потому что их никогда и не было.

Если он действительно был в домике в вечер убийства, как он утверждал, как могло произойти так, что Лермана сбили с ног в нескольких футах от крыльца, отвели к могиле в лесу, обезглавили и похоронили, а он этого не заметил?

— Я готовился к ужину в честь Дня благодарения на следующий день. Кухня находилась в дальнем углу дома, и на стереосистеме играла симфония Малера, фрагменты которой могли заглушить звуки выстрелов.

— Как его ДНК могла попасть на камуфляж, в котором был найден Лерман?

— Наверняка ее украли из шкафа в домике. Я не закрыл окна на втором этаже. В моё отсутствие, а это часто случалось, попасть внутрь было бы очень просто.

Ответы Слейда звучали убедительно, но если это правда, это означало бы, что версия прокурора Страйкер в суде — полная фикция.

Эта мысль вызвала лёгкое волнение и новое осознание, касающееся не только Слейда, но и его самого. Он вспомнил свое желание избегать активного вовлечения в будущие уголовные расследования, после ужасов на Харроу—Хилл — грани, которую было достаточно легко поддерживать при отсутствии искушения, — но теперь он чувствовал знакомое притяжение к этому делу, которое, возможно, не должно было завершаться так, как завершалось.