Чтение онлайн

Наступила тишина. Гризельда побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на рассыпанную грязь. Она не смотрела на меня с ненавистью. Онасчитала меня. Пересчитывала мои слова, ища слабину.

— Вы… прямо вмешиваетесь, — выдохнула она. В её голосе не было силы, только плохо скрываемое бешенство.

— Да, — сказала я просто. — Я вмешиваюсь. Потому что то, что вы называете порядком, — это бардак. А бардак — это роскошь, которую разорённое герцогство позволить себе не может. Вопросы есть?

Она молчала. Её пальцы впились в складки платья так, что костяшки побелели.

— Как прикажете, — проскрипела она. И это было похоже на звук ржавой двери, которую только что сорвали с петель.

Когда всё кончилось, и двор опустел, я осталась одна. Ветер срывал с меня плащ, но мне было жарко. Внутри всё дрожало мелкой, неприличной дрожью. Я только что сожгла за собой последний мост. И не чувствовала триумфа. Чувствовала пустоту. И дикий, неукротимый голод. Не по еде. По чему-то настоящему. По той жизни, где я была права, имела на это право и не дрожала от каждого сказанного слова.

С неба упала первая капля. Потом вторая. Я не двинулась с места. Пусть мочит. Мне было всё равно. Война была объявлена. А я наконец-то поняла, за что в ней буду драться. Не за справедливость. Не за герцогство. А за право не давать себя в обиду. И за горячую похлёбку. С нелепой, детской яростью подумала, что второе, пожалуй, даже важнее.

Глава 14 День четвертый-пятый. Первые плоды и формирование команды

Наутро после сцены во дворе я проснулась с ощущением похмелья — эмоционального, тяжёлого, липкого. Голова гудела от вчерашнего адреналина, а в животе сидел холодный камень осознания: я ввязалась в войну, у которой нет тыла. Нужно было двигаться. И первым шагом стало мыло.

Я взяла самый ровный, самый красивый брусок, завернула его не в тряпицу, а в чистый пергамент, оставшийся от отчётов, и перевязала бечёвкой. Получилось подобие презентабельного продукта. С этим «демо-образцом» я отправилась к Томасу.

Он был на кухонном дворе, наблюдая, как плотник Йозеф и кузнец Генрих снимают замеры с колодца. Увидев меня, он кивнул — уже не той осторожной вежливостью, а коротким, деловым жестом коллеги.

— Герцогиня. Йозеф подтверждает — дуб, подходящий есть в нижнем лесу. Обычно надо двое суток на просушку у печи, потом в работу, но завтра доставят уже то, что нам надо.

— Отлично, — сказала я, и слово прозвучало чужим, слишком громким. Я протянула ему свёрток. — А это — результат первого эксперимента. Для ознакомления.

Он взял, развернул. Поднёс к лицу, понюхал. Его брови чуть приподнялись.

— Лаванда. И… мята?

— Да. Чтобы перебить запах жира. Попробуйте. Не как управляющий. Как… конечный пользователь, — я выжала из себя этот казённый термин.

Томас долго смотрел на брусок, потом кивнул, уже не мне, а самому себе, будто поставил галочку в невидимом чек-листе.

— Испытаю. Сегодня же. Если качество соответствует… это может избавить нас от закупок у столичного алхимика. Он держит цены, как на серебряные ложки.

— Именно поэтому я и начала, — сказала я, и тут же поймала себя на мысли, что это полуправда. Я начала, потому что не могла терпеть ту вонь. Но сейчас это звучало куда лучше.

Его ответ стал высшей похвалой: «Испытаю сам». Он не сказал «спасибо». Он принял работу как данность, как факт. И в этом было больше уважения, чем в любом подобострастии.

На следующий день журавль был готов. Его установку я наблюдала, затаившись в той же арке. Йозеф, коренастый, молчаливый мужчина, и Генрих, чьи руки были покрыты узором старых ожогов, работали слаженно, без лишних слов. Когда дубовая балка, отполированная до медового блеска, заняла своё место над колодцем, а каменный противовес плавно качнулся, на моих ладонях выступил пот. Не от волнения. От жадного, почти нечеловеческого любопытства.Сработает?

Первой подошла не Катя, а другая служанка, Зельда, дородная и вечно запыхавшаяся. Она с недоверием потрогала жердь, потом, оглянувшись на молчаливого Йозефа, привязала ведро. Рывок — и ведро, вместо того чтобы тянуть её вниз, поплыло вверх, будто невесомое. На лице Зельды случилось что-то невообразимое: сначала испуг, потом недоумение, а затем — медленная, растерянная улыбка. Она подняла полное ведро одной рукой. Без усилия.

— Мать честная… — выдохнула она и рассмеялась. Звонко, по-девичьи, хотя ей было далеко за тридцать.

Потом подтянулись другие. Возникла очередь. Смех, осторожные восклицания, спор, кто будет пробовать следующим. Это было маленькое чудо, игрушка для взрослых, облегчающая каторжный труд. Я видела, как с их плеч буквально спадает невидимая тяжесть. Авторитет нельзя было приказать. Его дарили. И этот дурацкий рычаг на колодце подарил его мне больше, чем любая титульная приставка.

Катя нашла меня сама. Вернее, я почти наткнулась на неё в полутемном переходе у кладовых. Она стояла, прижав к груди пустую корзину, и её глаза в полумраке казались огромными.

— Герцогиня… — она не сделала реверанс, лишь подалась вперёд всем телом, как птица перед полётом. — Спасибо вам. Я… я отработаю, честно.

— Я знаю, — тихо сказала я. Потом добавила, сама не знаю зачем: — Будь осторожнее. С посудой. И… с людьми.

Она резко кивнула, и её слова полились срывистым, горячим шёпотом:

— Она… она мне камень под ноги толкнула. Я видела. Специально.

Мир вокруг на секунду замер. Не от шока. От леденящей ясности. Так вот как. Не просто тиран. Режиссёр. Она создавала ситуации, чтобы потом карать. У меня перехватило дыхание.