Гуляй Волга
Шрифт:
– Провальные.
– Ухваты ребяты.
– Га-га-га!
– Дивовище, брат...
Заскорузлые руки разматывали портянки, доставали из-под штанин черные медяки и кидали в бубен, с которым шел по кругу, кланяясь, ученый медведь.
Ватажка остановилась перед рыбной лавкой и в лад заголосила:
Уж как купчине Ядреюшке
Слава!
Чадам и потомцам евонным
Слава!
Рыбный купец Ядрей вынес игрецам тухлого судака.
– На игрища вы люты, на дело вас нет.
– Эка выворотил! – Ярец швырнул рыбину через голову купца в лавку. – Сам жри, урывай-алтынник!
Позоры принялись петь срамные песни и всяко охальничать, – девки и бабы от лавчонки и из всего рыбного ряда разбежались. Кривой и косоротый мальчишка-глумец ухитрился поджечь Ядрею бороду, после чего ватажка, взыграв, двинулась дальше.
Разъезжал по торгу верхом на раскормленной лошади сын боярский, Пантелей Чупятый, и потешался тем, что разбрасывал на все стороны польской чеканки серебряную и медную монету, которой, по слухам, он привез с войны два воза.
Народ кидался за деньгами в драку-собаку, рыча, давя и калеча друг друга.
Чупятый захлебывался смехом, щеки его были мокры от слез.
На помосте палач сек мужика.
Кругом тесно стояла притихшая толпа. Иные вздыхали и со страху крестились, иные, чтоб умилостивить палача, бросали на помост деньги. [42/43]
Кнут, расчесав мясо, с пристуком хлестал по костлявой спине, запавшие бока ходили, как у загнанной лошади. Стоны мужика помалу затихли.
– За что он его?
– За рыбу... Помалкивай, тетка!
– Забьет.
– Кровопивцы!
На голос заплакала баба
толпа загудела и придвинулась.
– Стой! – рявкнул угрожающий голос подвыпившего гусака бурлацкого Мамыки. Своим богатырским ростом он возвышался над всеми, кудри лежали на его непокрытой голове в три ряда, бобровая борода была полна репьев и соломы. – Стой, душегубец!
Народ качнулся, зашумел:
– Насмерть забьет.
– Всю шкуру слупил.
– Ахти нам, православные!
– Всех переведут...
Голова стрелецкий зыкнул на бурлака:
– Эй, борода, не баламуть народ!
– Я такой...
– Вижу, какой... Али сам захотел на кобылу лечь?
Мамыка промычал что-то невнятно и, оттолкнув стрелецкого голову, полез на помост.
Палач шагнул ему навстречу, кнутом играя.
– Куда прешь, неумытое рыло?
– Не костери, ты меня не кормил.
– Сойди прочь!
– Силой не хвалюсь, а тебя не боюсь.
– Цыц! – палач замахнулся.
– Ударь, попытай.
– Держись! Кнут хлеснул
еще хлеснул
и еще...
Мамыка стоял недвижно. Посеченная в ленты посконная рубаха сползла с его крутых плеч, хмельная улыбка блуждала на растерянном лице. Но вот он сердито засопел, маленькие соминые глазки его блеснули, и, вдруг повернувшись к палачу, глухо выговорил:
– Будя!
– Не пьешь! – распалившийся палач в ярости хлестал бурлака и по рылу, и по глазам, и по чему попало...
<