Гуляй Волга
Шрифт:
Ах, ложилась Дуня спать
На Иванину кровать...
Ах, ложилась Дуня спать
На Иванину кровать.
Мало Дуне послалось,
Много виделося...
Бежала Волга в крутых берегах. Дружным строем, играя пенными завитушками, катились волны. Намытые корни свешивались в воду, как бороды вросших в землю богатырей.
Над Волгой, под бурями и грозами, невозмутимо стояли широкоплечие дубы, похожие на мужиков в праздничных кафтанах.
Тяжелые струги бежали косяком.
– Яры, – показал Мартьян в сторону, – омуты да уямы, – само место, чертям притон.
– Ну-у-у?
– Да-а-а... Проплывали тут наши низовские атаманы, Тришка Помело да Федор Молчан, и, попутай их бес, заварили замятню, подрались и потопли оба. Доныне по ночам из-под коряг стон слышен.
– Царство небесное, вечный покой! – перекрестился Иван Бубенец.
Плыли.
– А вон и Соколиные горы... За ними легла Уса-река да речка Усолка. В той Усолке соляные ключи бьют.
С горы, подобна ручью, стекала виясь каменистая тропа. [45/46]
– Девичья тропа.
– А чего она так прозывается? – в голос спросили два дружка, Полухан и Серега Лаптев.
Мартьян засыпал в трубку, выделанную из коровьего рога, горсть смешанного с вязовой золкой табаку и поведал:
«...День за день идет, как трава растет. Год за год идет, как вода текет...
Самые старые старики сказывали, будто в давних годах под тем вон горелым осокорем жил рыбак Дорофейка с дочкой Забавушкой.
Дорофейка рыбу ловил, дочку кормил. Забава пиво варила, портки на батю мыла, да все на бережке посиживала – на воду глядела, воду слушала, казака-бурлака Игнашку поджидала.
И такая-то ли гожая да голосистая девка росла, – сокол спускался из-под облак слушать песню ее, и осетры выплывали со дна реки зреть на ее красоту.
А за горами, в шатре с золотой кистью, жил татарский державец Чарчахан. Слыл он славой и богатством, лихой был аламанщик, не чаял ни коней своих изъездить, ни удаль свою размыкать, а вот, как делу быть, и он попал в перетурку.
Объезжал Чарчахан кобылу Подыми-Голову, и вынеси она его на Волгу. Увидал татарин Забаву – ахнул. И черти в горах Соколиных, передразнивая его, ахнули. Борода его крашеная от радости сразу начала в кольца завиваться... Хлеснул он кобылу, залился к своему кочевью и песню басурманскую залотошил.
Наутро опять приехал.
– Молодуха, дай испить.
Девка ему и говорит:
– Лакай, Волга большая, а ковша поганить тебе не дам.
Сказала так-то, да и пошла.
Поглядел ей Чарчахан вслед, крикнул:
– Айда, баская, со мной! Будешь кумыс пить, салму и бишбармак ашать, меня целовать...
– Тьфу!
– Будешь жить со мною в хороше да в радости. Большой шатер, золотые махры...
– Тьфу!
– Подарю тебе сапожки казанских козлов – окованный носок, серебряна подковка...
– Тьфу!
– Подарю бухарский кушак с кистями, как поток...
Повела на него девка серым глазом и еще плюнула. [46/47]
Урезал Чарчахан плетью кобылу свою Подыми-Голову и погнал ее во всю ноздрю лошадиную, грива стоем встала.
Не спится татарину, не лежится.
Чуть заря занялась, как бурей понесло его опять на Волгу.
– Во сне тебя видал, – говорит, а самого ровно бересту на огне ведет. – Во сне видал – смеялся, проснулся – заплакал...
– Тьфу!
– Снаряжу караван с товарами, и поедем мы с тобой из земли в землю. Ты будешь там, где буду я. И я буду там, где будешь ты. Ветра всех степей будут обдувать нас, будем пить воду из всех колодцев. Солнце поведет нас через горы и пустыни, звезды будут указывать нам дорогу. На привале мокрым рукавом ты оботрешь мне подмышки и пузо, разуешь меня, раскуришь кальян да ляжешь со мною...