Чтение онлайн

Мы с Сергеем переглянулись, и он сказал вполголоса:

“Дайто бог. Дайто бог до осени дожить спокойно”.

На это капитантанкист ответил, что осенью войну начинает только сумашедший и, таким образом, вытекает, что войны раньше будущей весны не предвидится.

Одна из девушек сказала, что против Польши немцы начали войну именно осенью. Сашаартиллерист на это небрежно заметил: “Мы – не Польша”. Его опять поддержали. Я заметил, что только Виктор – моряк – отнесся сочувственно к словам Сергея. Дискуссия продолжалась.

Они спорят, а я сижу и прикидываю: кто из них доживет до нашего времени? Они сейчас спорят и не подозревают, что мирной жизни им осталось всего ничего, ровно семь недель. С другой стороны, как легко они об этом рассуждают! Хотя, конечно, откуда им сейчас знать, как она начнется, эта война! Какого напряжения и каких жертв она потребует! Они по наивности полагают, что это будет еще один ХалхинГол. А скажи им, что через два месяца немцы будут в Минске, а через полгода – у ворот Москвы, что будет блокирован Ленинград, что фашисты дойдут до Волги… Не поверят! И правильно сделают.

Возможно, что всего этого и не будет. Не случайно же какието силы вмешались и направили меня сюда. И, судя по всему, не одного меня. Чтото я ничего не слыхал об авиационных соединениях, подобных нашей дивизии, сформированных накануне войны. Наверняка чтото еще делается.

Поговорить бы с танкистами и моряком, но это опасно. Мало того, что они ничего не скажут, кто знает, может, и рапорт завтра своему особисту подадут. Так, мол, и так, был вчера тамто, был там летчик Андрей Злобин. Чтото он слишком интересовался, как идет формирование новых танковых корпусов. Да и слишком уж он осведомлен о характеристиках новейшей бронетанковой техники, откуда у летчикаистребителя такие сведения? И поеду я вместо новой дивизии на Лубянку.

Нет, ну его к черту. Гоню эти мысли подальше вместе с копошащейся гдето в глубине думкой о том, что всетаки чтото не сходится. Если война начнется не так, значит, и пойдет она не так. А отсюда следует? К дьяволу! Свихнуться, а это мне сейчас ни к чему. Буду лучше делать то, для чего я здесь. Им, как говорится, виднее. Кому всетаки “им”? И чего компания тем временем меняет тему. Все разговаривают какомто новом фильме. А мне даже название его ничего не говорит.

После четвертой Костя, пехотный лейтенант, садится к пианино и хорошо поставленным голосом запевает “Выхожу один я на дорогу”. Общество довольно стройно подтягивает. Я тоже присоединяюсь. Спели еще пару песен. Неожиданно Сергей достает гитару, протягивает ее мне и говорит:

– Давай, Андрюха, дерни чтонибудь свое. Вы знаете, Андрей – наш полковой поэт, сам песни пишет, сам поет.

– Серьезно? – удивляется поэтжурналист Виктор. – Любопытно, любопытно! Просим!

Я смотрю на Сергея. Вот уж подставил, так подставил! А тот протягивает мне гитару и широко улыбается. Нечего, мол, стесняться! Ударь по струнам, продай талант!

Ситуация… Чувствую на себе заинтересованные взгляды собравшихся и беру гитару. Хорошо, что хоть гитара, а не рояль. Но что я буду петь? Я им не Высоцкий и не Окуджава. Машинально перебираю струны.

Какоето чувство улавливает взгляд более, чем другие, заинтересованный и более сочувствующий мне. Поднимаю глаза. Почти напротив сидит светлорусая девушка с большими карими глазами, смотрит на меня, улыбается и ждет. Тоже ждет!

Ну, бог с вами! Я, конечно, не Высоцкий, но кто обвинит меня в плагиате? И я запеваю “Еще не вечер!”. Впечатление весьма благоприятное.

Виктор пытается влить ложку дегтя: в эпоху фрегатов, мол, не было “кольтов”, но его никто не слушает. Все требуют еще. Запускаю на пробу “Бумажного солдатика”. Тоже – на ура.

Сергей смотрит на меня квадратными глазами и качает головой. Он явно никогда не слышал от меня этих вещей и сейчас гадает, когда это я успел их сочинить.

Мне наливают рюмку поглубже, я выпиваю, и меня несет…

В течение почти часа я чередую Высоцкого с Окуджавой, того со шлягерами сначала шестидесятых, а потом и более поздних годов.

Кареглазая Ольга подсаживается поближе ко мне и слушает, затаив дыхание. Постепенно я начинаю петь персонально для нее.

Не знаю, что там думали ее друзья, но я не о них думал, когда, глядя прямо в большие карие глаза, выдавал: “Чистая моя, строгая, как бы я хотел рядом быть!” или “Посмотри, как я любуюсь тобой, как Мадонной Рафаэлевой!”. Но после того, как я пообещал взять велосипед и привезти ей букет, поскольку яде ее люблю, Сергей принимает спасительное для меня решение:

– Все, все! Пощадите моего товарища, он уже хрипит! Предлагаю пропустить еще по одной и пойти прогуляться на набережную.

Предложение принимается. Пока все собираются, Сергей отводит меня в сторону.

– Ну, ты дал! Что раньшето молчал?

– Да вот, прорезалось, – только и нахожу я что сказать.

– Ну, я вижу, отчего это у тебя прорезалось. Девушка она, конечно, симпатичная, но предупреждаю: если ты на нее глаз положил, то выбор твой вдвойне неудачный.

– Почему?

– Вопервых, она – недотрога и гордячка…

– Ерунда, не страшно. А вовторых?

– Вовторых, она занята.

– Кем? – оглядываюсь я по сторонам.

– Его здесь нет, может, и к лучшему.

– Почему это?

– Он, знаешь ли, – Сергей мнется, – оттуда…

– Из НКВД, что ли?

– Угу, – мрачно кивает Сергей, – правда, о нем ничего не слышно вот уже три года, но тем не менее осторожность не помешает.

Я усмехаюсь. Откуда Сергею знать, что ребята из “органов” делят участь своих подследственных с обнадеживающей постоянностью. Скорее всего сгинул Ольгин поклонник в лагерях, а еще скорее она – незамужняя вдова.

– Хорошо, учту, – успокаиваю я Сергея.

А сам задумываюсь над парадоксом. Кто из нас старше? Вроде бы – они. На целых пятьдесят лет! А с другой стороны? Я вроде бы прожил уже на пятьдесят лет больше их и усвоил весь опыт человечества за эти полвека. А с третьей – ведь именно они и добывали этот опыт, многие – ценой своей жизни. А с четвертой? Вот начнется сейчас война. Многие так и погибнут молодыми, они еще не умеют воевать и никогда уже не научатся. А я умею, и выжить у меня шансов больше. А с последней? Именно их смерти и дали это умение другим. И мне в том числе…