Чтение онлайн

Глава тринадцатая

Спал я без сновидений, а когда проснулся, за окном моросил надоедливый мелкий дождь. Мне ничего не снилось, и, быть может, поэтому сразу понял, где нахожусь, что со мной, что праздник закончился и пора возвращаться в обычную жизнь с ее серыми и нудными, как дождь за окном, буднями.

Дождь уныло шелестел в кустах палисадника, и это был единственный звук, который доносился из окна. Не слышно было ни граммофонной музыки из беседки у гостиницы, ни двухголосого тявканья Барбоса, ни пьяных разглагольствований Василия, ни крика красных петухов. И Кузьминична не звала завтракать.

Опять я что-то пропустил... Все мы что-то пропускаем там, где нас нет. Особенно когда спим без сновидений. А когда просыпаемся, узнаем, что где-то началась война, где-то случилось землетрясение, от друга ушла жена, соседа сбила машина... И все без нас. Сон без сновидений выключает из жизни на несколько часов, однако рано или поздно придет такой сон, который выключит навсегда, и тогда мы пропустим все, что будет после нас. Откуда тогда возникла вера в загробную жизнь, если каждый не единожды испытывает ощущение полного выключения сознания при живом теле? Почему тогда при мертвом теле душа обязана жить? Глупый оптимизм...

Пасмурная погода всегда способствует упадочническому философствованию, и я попытался абстрагироваться от невеселых рассуждений о бренности бытия. И без похоронных мудрствований на душе, которой не будет после смерти, гадко... Попытка оказалась успешной, однако оптимизма это не добавило и не взбодрило. Мысли о бренности бытия удалось задавить, но тоска на сердце по-прежнему была беспросветной. Минут пять я бездумно провалялся в постели, затем встал, подошел к окну и раздернул льняные занавески.

Утро выдалось серым, мглистым, заштрихованным мелкой моросью дождя. Конструкции Луна-парка исчезли, как по мановению волшебной палочки, и только глубокие борозды от колес большегрузных фур вокруг косо стоящего звездного указателя свидетельствовали, что вчера на пустыре праздновали День Пришельца. Лес на косогоре за пеленой дождя не просматривался, дождь вытравил краски, отчего панорама долины потускнела, стала серой и угрюмой, а коттеджи деревни, вопреки своему суперсовременному виду, выглядели покинутыми.

Задернув занавески, я направился в ванную комнату. Апатично побрился, машинально почистил зубы, рефлекторно принял контрастный душ, но даже он ни на йоту не приподнял настроение. И вовсе не пасмурная погода была в этом виновата.

«Позавтракаю, соберу вещи, поблагодарю Кузьминичну за гостеприимство и поеду, — решил я, одеваясь. — Нечего больше здесь делать».

Во дворе над столом появился легкий прозрачный козырек, прикрепленный кронштейнами к крыше коттеджа. Кузьминична сидела за столом в обыденном простоватом платье и, как при первой нашей встрече, крошила баклажаны в огромную миску.

— С добрым утром, Сереженька! — отрываясь от своего занятия, сказала Кузьминична, как только я показался на крыльце. Она отложила нож и вытерла руки о фартук.

— Здравствуйте, Кузьминична, — кивнул я. — Вы находите, что утро доброе?

Кузьминична неопределенно повела плечами и отвела взгляд.

— Осень скоро... — уклончиво ответила она.

Поняла она, что вовсе не состояние погоды я имел в виду. Добрая у меня хозяйка... Не стоило продолжать разговор в этом направлении — ни мне, ни Кузьминичне он не доставит удовольствия.

— Навес домовик поставил? — спросил я, переходя на нейтральную тему.

— А то кто же? Спасибо ему, хоть кто-то беспокоится об одинокой женщине на старости лет.

— Это вы ему готовите? — указал я на миску с накрошенными баклажанами.

— На это много ртов найдется, — ушла от прямого ответа Кузьминична. — Завтракать будете, Сереженька?

— Обязательно!

— Садитесь, я мигом.

Кузьминична встала, подхватила со стола миску и скрылась в коттедже. Через две минуты появилась на крыльце с подносом в руках.

— Уж не обессудьте, Сереженька, чем богаты... — сказала она, выставляя тарелки на стол. На завтрак было овощное рагу, ломти тушеного растительного мяса, пироги с черникой и кружка ряженки с румяной, запеченной в духовке, корочкой.

Я посмотрел на пироги и понял, что к ним не притронусь.

— Что вы, Кузьминична, все прибедняетесь? Дома я хуже питаюсь. В основном, кофе да бутерброды с чем придется.

— Значит, у меня отъедайтесь, — резонно сказала Кузьминична и села напротив.

— Не привык с утра столько есть, — признался я с прицелом отказаться от пирогов. — Пожалуй, съем рагу и кусочек мяса.

— Вы начинайте потихоньку, — посоветовала Кузьминична, — глядишь, разохотится. А там, под разговор, и сами не заметите, как тарелки опустеют.

Я усмехнулся, покачал головой, взял вилку и пододвинул к себе тарелку с овощным рагу. Рагу, как и все блюда у Кузьминичны, оказалось необычайно вкусным, но в горло не лезло. Не в коня корм...

Кузьминична тактично вздохнула.

— Главное, соколик, не в небесах, — она посмотрела горе, затем перевела взгляд на меня, — а в том, что в тебе.

Сделав вид, что тщательно пережевываю, я решил воспользоваться предложением завести разговор.

— Разъехались все?

На всех мне было наплевать, интересовал только один пришелец, но спросить о Лие не отважился.

— Разъехались... — со вздохом подтвердила Кузьминична.

— Во-от... — угрюмо протянул я, поняв по вздоху, что и Лия уехала. Есть совсем расхотелось, но обижать хозяйку не стоило. — А говорили, у вас праздников не бывает...