Чтение онлайн

6. ЖЕНСКИЙ ЗАГОВОР

Упорные юго-восточные ветры с океана гнали над Аянским заливом нескончаемые караваны туч. Подстегиваемые ветром, косые дожди нещадно хлестали кланявшуюся в беспомощном трепете чуть не до земли робкую, покорную березу, и озорно свистела ветру вслед, чуть качаясь острыми копьями вершин, привычная к сумасшедшим шквалам колючая черная ель.

За непроницаемой завесой дождя совсем скрылась крохотная аянская фактория Российско-Американской компании, еще не возведенная в высокий ранг морского порта.

На этот раз, накануне сентября 1849 года, фактория могла, однако, гордиться своим значением: в бухте на якорях стояли целых два корабля: транспорт "Иртыш", над которым громко шлепал набухший водой генерал-губернаторский флаг, и морской бот "Кадьяк".

Генерал-губернатор Муравьев уже трижды побывал на складах компании, дважды успел пересмотреть приготовленный для обмена с гиляками нехитрый товар, приказал разостлать перед собой пахнувшие старой псиной еще не затюкованные гиляцкие меха, с гримасой отвращения понюхал охотскую лежалую муку и заплесневевшие сухари, дважды ходил с капитаном Завойко, чиновником Струве и штабс-капитаном Корсаковым в лес, интересовался количеством и качеством приготовленных для строительства бревен и дров. С каждым часом он становился все угрюмее и придирчивее: делать было решительно нечего, а ждать далее, по-видимому, безнадежно: транспорт "Байкал" с Невельским, повидаться с которым так не терпелось начальнику края, бесследно исчез.

Молодая жена начальника края и ее приятельница, виртуоз-виолончелистка Христиани, роптали. Они только что совершили тяжелое путешествие из Иркутска через Якутск в Охотск, а затем морем в Петропавловск и сюда. Их уже не веселили прогулки в заросшие колючим кустарником мокрые леса в обществе все тех же Миши Корсакова и чиновника для поручений Струве, надоели и задушевные и грустные песни неразлучной певучей виолончели Христиани. Не в духе был и постоянно жизнерадостный и неунывающий Корсаков: он только несколько месяцев назад приехал из Петербурга, покинув веселый гвардейский полк, и с тех пор вел непрерывно образ жизни неугомонного кочевника. Он жаждал одного отдыха, а отдых не давался. Корсаков невольно вспоминал, как окоченевший от быстрой езды без остановки в течение почти целого месяца, падая от усталости, но радостный, он ввалился в генерал-губернаторский дом, мечтая отоспаться и не желая даже думать о службе. Не успел он, однако, как следует обогреться, умыться и поесть, как к нему, торжественно размахивая листом бумаги, победно оживленный, пожаловал сам генерал:

– Да знаешь ли ты, Миша, что ты мне привез?
– спросил он.
– Это долгожданная инструкция Невельскому на обследование устья Амура!

– Знаю, дядя, а он сам-то где?

– Он, я думаю, приближается к Петропавловску, из которого уже должен выйти в начале мая... М-м-м...
– генерал замялся.
– Вот что, Мишенька, придется тебе понатужиться и денька через два марш-марш вперед, на Камчатку, в Петропавловск.

И, видя, что Корсаков помрачнел, уже строго добавил:

– Иначе нельзя, голубчик, сам рассчитай. Надо добраться, не теряя времени, до Охотска и выйти в море с первым днем навигации. Имей в виду, что она в Петропавловске начинается раньше, чем в Охотске, и можно Невельского упустить. Нечего и говорить, насколько важно для него получить высочайше утвержденную инструкцию - это придаст ему крылья.

Муравьев приостановился и после минутки раздумья добавил:

– Уверен, что этот одержимый ждать не станет и все равно улетит к своему Амуру без инструкции.

Через два дня, не отдохнувши, Миша, напутствуемый пожеланиями, вкусной снедью и горячими поцелуями красивой молодой тетки француженки, а заодно и мадемуазель Элиз, то скользил в легких нартах по снежным равнинам, то трясся в седле по горным и лесным тропам к Охотску.

В тот год навигация у Охотска началась только в июне - смысла ловить Невельского в Петропавловске не было, и Корсаков, превратившись из пехотинца в моряка, тотчас же из Охотска отважно пустился в море на борту "Кадьяка".

Покрейсировав у северной оконечности Сахалина, он дважды заходил в Константиновскую бухту, снова крейсировал и, наконец, отчаявшись встретиться с Невельским, угрюмый и злой, забился в Аян.

Прибытие туда же Муравьева, тоже после безуспешного крейсирования у северного берега Сахалина, привело обоих в уныние.

– Я надумал еще одну попытку, - вдруг заявил на третий день ожидания Муравьев.

– Какую?
– уныло спросил Корсаков.
– Наверное, погибли. Сами посудите, какая стояла погода. Штормы. "Кадьяк" едва спасся. Выбросило на берег, и утонули, вот и все... Я думаю, все же погода немного поправится. Тогда надо пройтись по берегам, - сделал предложение Корсаков.

– Так и мне кажется, ваше превосходительство, - подтвердил Завойко.

– Я решил, - кивнул головой Муравьев, - пошлю к Шантарским островам байдарку, пусть поищут хоть следы. Дай-ка мне сюда прапорщика Орлова.

Разговор происходил на палубе "Иртыша", где уединился Муравьев, чтобы как-нибудь скрыть от жены свое скверное настроение и не выдать угнетавших его мыслей о злой участи "Байкала".

– Вот что, прапорщик!
– Боевой и бывалый штурман Дмитрий Иванович Орлов приготовился слушать.
– Возьмите две байдарки и идите к югу вдоль берега, присматриваясь к нему, как будто собираетесь его описывать. Пройдите возможно дальше. Если попадутся люди, не вздумайте расспрашивать их о "Байкале" - выжидайте: если его видели, сами расскажут.

– Когда прикажете выйти, ваше превосходительство?

– Сейчас же.

Через полчаса Муравьев с борта "Иртыша" с любопытством и сомнением присматривался к сшитым из тюленьих шкур, натянутых на легкий каркас, шестивесельным байдаркам с выгребавшими из бухты гребцами-алеутами. Под ударами весел байдарки извивались, как живые.

– Я думаю, - сказал Струве, иронически подсмеиваясь, - что при прямом ударе волны в борт такая посудина согнется полукольцом, а пассажиры вывалятся.

– Не беспокойтесь, - ответил Корсаков, - не сгибаются и очень устойчивы.

Байдарки скользили мимо "Иртыша", едва касаясь воды, и вскоре за выступом входа в бухту скрылись. Стало еще сиротливее.

Через два дня нового томительного ожидания, как только просветлело, радостный окрик вахтенного возвестил, что в море виден корабль.

– Бот!
– самоуверенно заявил Струве, опуская трубу.
– Бот под всеми парусами.

– Бот-трехмачтовик?
– с укоризной пожал плечами Корсаков и, состроив презрительную гримасу в сторону Струве, процедил сквозь зубы: - Стрюцкий, штафирка несчастный.

– Пешеброд, - так же презрительно смерив Корсакова с головы до пят, ответил Струве и отвернулся.

– Моряки!
– засмеялся Муравьев и, вспомнив, что и сам он не моряк, обращаясь к вахтенному, спросил: - Транспорт?

– Так точно, ваше превосходительство, - уверенно ответил тот, продолжая пристально приглядываться к далекой точке.
– Теперь видать ясно - транспорт "Байкал", ваше превосходительство!

– "Байкал"!
– закричал Муравьев и засуетился.
– Аврал! Шлюпку на воду! Вельбот! Штабс-капитан Корсаков, скорей навстречу. Струве, предупредите дам: я на велъботе.